Тронулись въ путь. Музыка открывала шествіе, затѣмъ шелъ господинъ Мите съ своими подчиненными.
Гробъ несли Басе и остальные наши работники; они ни за что не хотѣли уступить никому этотъ послѣдній долгъ.
Когда мы проходили по большой улицѣ, гдѣ всѣ магазины были закрыты, дѣдушка, замѣтивъ, что на меня нашелъ столбнякъ, какъ это бываетъ отъ сильной усталости и возбужденія, дотронулся тихо до моего плеча и сказалъ:
-- Не отчаивайся, Дюмонъ (это первый разъ онъ назвалъ меня этимъ именемъ, принадлежавшимъ до сихъ поръ моему отцу). Подыми голову, дитя, смотри на меня; докажи этой массѣ, что ты понимаешь ея мысль и что торжественное выраженіе ея горя будетъ великимъ поученіемъ твоей жизни.
Мой удивленный и тревожный взглядъ показалъ, что ему слѣдуетъ разъяснить смыслъ его словъ:
-- Какъ, развѣ тебѣ кажется естественнымъ, что городъ и деревня воздаютъ такія почести скромному плотнику, сыну какого-то несчастнаго крестьянина? Тебѣ не приходило на умъ, что ни начальника департамента, ни графа Талемона, предокъ котораго участвовалъ въ крестовомъ походѣ, ни банкира Пулярда, ни Симоне, однимъ словомъ, всѣхъ этихъ богачей не будутъ такъ хоронить и оплакивать, какъ твоего отца. Подражай ему во всемъ, что бы ни случилось! Смерть -- ничего, но тяжелѣе и ненавистнѣе переживать ее. Отчего я не могу быть на его мѣстѣ!
На кладбищѣ было сказано три. надгробныхъ слова: подпрефектомъ, меромъ и капитаномъ пожарныхъ Мите. Двое ораторовъ были мало опытны, но такъ какъ они говорили просто, то растрогали всѣхъ. Г. Мочинъ, старый суконщикъ, взялъ тему о наслѣдственномъ правѣ добра. Онъ въ яркихъ краскахъ изобразилъ исторію Дюмоновъ, которые въ десяти поколѣніяхъ не совершили ни одного проступка. Онъ показалъ, что сохраненіе чести, переходя изъ поколѣнія въ поколѣніе между бѣдными, почти безграмотными людьми, можетъ выработать рѣдкихъ работниковъ, услужливыхъ сосѣдей, примѣрныхъ гражданъ, а подчасъ даже героевъ. Онъ окончилъ, говоря, что эта кровь не обманетъ ихъ въ лицѣ ребенка, усыновленнаго городомъ.
Бѣдный дѣдушка "за отечество", возбужденный прославленіемъ его рода, не помня себя отъ избытка чувствъ, схватилъ меня въ свои могучія объятія и быстро перебросилъ мэру, который на виду у всѣхъ крѣпко поцѣловалъ меня, показывая этимъ, что беретъ меня подъ свое покровительство. Я былъ такъ разбитъ, что во всей послѣдующей жизни никогда не чувствовалъ себя такимъ усталымъ, какъ въ этотъ день. Когда кончилась вся церемонія и мы уже возвращались домой, я вырвался изъ толпы, сопровождавшей мать, и пустился бѣгомъ въ поле, какъ школьникъ, избѣгающій урока. Чрезъ нѣсколько минутъ бѣшенаго бѣга я устыдился и, боясь, что своимъ отсутствіемъ обезпокою родныхъ, возвращался домой. При поворотѣ изъ одного переулка, между садами, лежавшими за кладбищемъ, я столкнулся носъ съ носомъ съ господиномъ Симоне, проклятымъ владѣльцамъ фабрики. И что же? Этотъ безжалостный, черствый человѣкъ плакалъ навзрыдъ, сидя одиноко на голомъ камнѣ.