Его рѣчь не отличалась особенною красотой, но онъ говорилъ тепло, увлекательно и слушатели невольно поддались обаянію безъискусственнаго, прочувствованнаго слова. Мясникъ, булочникъ, мельникъ, мой другъ Басе и другіе ремесленники понимали хорошо, что, требуя отъ нихъ столь незначительной услуги, имъ оказывали нѣкоторымъ образомъ почетъ, такъ какъ нѣтъ должности выше учительской. Ученики должны были письменно излагать выслушанный урокъ, а иногда и прилагать рисунки. Работы подъ наблюденіемъ директора будутъ распредѣляться но достоинству, чтобъ въ концѣ года наградить достойныхъ. Въ заключеніе г. Матцельманъ представилъ нашимъ будущимъ учителямъ трехъ своихъ сыновей и сказалъ, обращаясь къ собранію:
-- Сдѣлайте для моихъ дѣтей то, что я дѣлаю для вашихъ, и все пойдётъ какъ нельзя лучше въ нашемъ городкѣ!
Раздались апплодисменты, потрясшіе стѣны залы. Такимъ образомъ положено было основаніе нашему курсу промысловѣдѣнію (прошу извинить за выраженіе).
Желаніе научиться всему понемногу, чтобы быть такимъ же опытнымъ, какъ мой отецъ, заставляло меня быть на-сторожѣ во все время пребыванія въ Лони. Я даже два раза ходилъ въ городъ, чтобъ побесѣдовать съ директоромъ и повидаться съ его дѣтьми, а отчасти взглянуть на коллегію. Казалось, это совсѣмъ не согласовались съ нашими школьными взглядами, да, это такъ, но коллегія въ моихъ глазахъ перестала быть тюрьмой. Я съ радостью посѣщалъ этотъ гостепріимный пріютъ, гдѣ всегда ожидала меня уютная, свѣтлая комнатка, чистая постель, умывальникъ, двѣ полки книгъ и пр. Я съ замираніемъ сердца думалъ, что черезъ годъ мнѣ придется разстаться со всѣмъ этимъ и подчиниться всѣмъ строгостямъ закрытаго пансіона, вдали отъ матери, нашего директора, учителей и товарищей.
Эта старая коллегія! Я любилъ ее меньше нашего стараго роднаго дома, но гораздо больше, чѣмъ новую квартиру.
Лѣтнія каникулы 1844 показались мнѣ слишкомъ длинны. Въ Лони были всѣ огорчены болѣзнью дѣдушки. Въ эти четыре года онъ совсѣмъ состарѣлся, потерялъ аппетитъ, зрѣніе и силы. Бабушка ухаживала за нимъ и постоянно ворчала, упрекая его "этою дьявольскою политикой". Я не могъ понять ея упрека, такъ какъ дѣдушка всегда былъ остороженъ въ своихъ разсужденіяхъ и высказывался какъ ярый консерваторъ. Онъ съ одинаковымъ безпристрастіемъ говорилъ о пяти пережитыхъ имъ правленіяхъ и возмущался только противъ системы террора. Подобно девяти десятымъ французскихъ крестьянъ, онъ дороже всего цѣнилъ порядокъ, а затѣмъ уже свободу; онъ привязанъ былъ къ своему участку земли и уважалъ законъ. Но ни одинъ волшебникъ не могъ бы угадать, чему онъ отдавалъ предпочтеніе: монархіи или республикѣ.
-- Надо,-- говорилъ онъ, -- свыкнуться съ существующимъ правленіемъ, чтобы оно не было невыносимо.
Конституціонное монархическое правленіе, водворенное въ 1830 году въ Парижѣ, особенно приходилось ему по вкусу; онъ надѣялся, что въ концѣ столѣтія подобная администрація, вслѣдствіе бережливости, могла бы поставить Францію въ ея прежнее положеніе. Онъ оплакивалъ 12 іюля 1842 года трагическій конецъ герцога Орлеанскаго, отъ котораго зависѣло будущее цѣлой династіи и общественная свобода. По случаю этого несчастнаго событія у насъ были пріостановлены уроки, и я при первой возможности отправился въ Лони. Дѣдушка былъ страшно пораженъ и разразился громкими пророческими рыданіями:
-- Дѣти, говорю вамъ, этотъ день дорого обойдется нашей странѣ. На мое счастье, я умру раньше революціи и зарождающихся войнъ; вы будете свидѣтелями ихъ... Какъ мнѣ жаль васъ!
Его настроеніе духа, видимо, ухудшилось въ слѣдующіе два года, и когда я читалъ ему какія-нибудь выдержки изъ газетъ, онъ обливался слезами. Бюллетени о нашихъ побѣдахъ въ Африкѣ, битва при Излѣ, бомбардированіе Тангера, объявленія о которыхъ были выставлены на дверяхъ ратуши, не утѣшали, а раздражали его.