-- Что мнѣ изъ того, что дѣло даетъ мнѣ сто тысячъ франковъ, когда они не идутъ въ мою пользу? Понимаете ли вы, что такое торговые обороты? Имѣете ли вы понятіе о положеніи промышленника, не имѣющаго необходимой суммы для производства? Дали ли вамъ понятіе въ законѣ объ отношеніи фабриканта къ банкиру? Знаете ли вы всѣ муки и обязательность срочныхъ платежей? Поймете ли вы когда-нибудь, что человѣкъ, ради сохраненія чести своего имени, обрекаетъ себя на тридцатилѣтній трудъ, чтобы обогатить какого-нибудь капиталиста? Негромъ здѣсь являюсь я, а не работникъ мой. Онъ увѣренъ, что по прошествіи двухъ недѣль получитъ свое заслуженное жалованье, а я самъ не знаю, какою цѣной, какими жертвами я куплю эти деньги у моего тирана-заимодавца. А непредвидѣнные расходы? Чтобъ добыть какіе-нибудь тысячу франковъ въ праздничный день, когда заперты всѣ банковскія отдѣленія, вы видите, какъ этотъ могущественный фабрикантъ, всѣмъ внушающій зависть, тайкомъ отправляется къ ростовщику, который отказывается принять въ залогъ цѣлый ящикъ серебряной посуды? И если бы кто зналъ, какъ въ этомъ случаѣ поступаетъ онъ по собственному произволу! Знайте же, вы неблагодарный человѣкъ и вы даже неспособны понять своей злой выходки. Я бы не долженъ былъ пускать васъ къ себѣ. Съ тѣхъ поръ, какъ вы разбойничаете здѣсь съ дѣтьми Бонафипоръ, человѣкъ менѣе довѣрчивый, чѣмъ я, былъ бы на-сторожѣ. Тѣмъ хуже для меня, такъ какъ зло уже сдѣлано. Но, чортъ возьми! убирайтесь скорѣе отсюда, чтобъ никогда вашей ноги не было здѣсь!

Я, можетъ, возмутился бы отъ выраженія ненависти и презрѣнія такого холоднаго человѣка, какимъ я обыкновенно видѣлъ г. Симоне, но видъ этой необычной вспышки остановилъ меня, я сдѣлалъ страшное надъ собой усиліе и сказалъ ему съ похвальнымъ для школьника втораго класса хладнокровіемъ:

-- Извините, милостивый государь, но я думалъ, что заслуги моего отца давали мнѣ свободный доступъ на фабрику.

Онъ спохватился, точно нечаянно наступилъ на хвостъ змѣѣ, и пробормоталъ:

-- Вашъ отецъ? Дюмонъ? Это былъ честный человѣкъ.

-- Не болѣе меня, господинъ Симоне, и не болѣе васъ, хотя вы не говорите со мной честно вотъ уже болѣе четверти часа. Одни ошибаются въ другихъ, и самые дурные судьи -- это такіе молчаливые и скрытные люди, какъ вы. Меня, напримѣръ, вопреки всеобщему мнѣнію, вы считаете злымъ, а я васъ, несмотря на составившееся о васъ понятіе, знаю за человѣка добраго, не потому, что вы открыли мнѣ положеніе денежныхъ обстоятельствъ вашихъ и не потому, что объяснили мнѣ когда-то невѣрно понятый и перетолкованный вашъ поступокъ относительно насъ, но потому, что я видѣлъ ваши слезы въ день похоронъ моего отца, вдали отъ всѣхъ, когда цѣлый городъ называлъ васъ безсердечнымъ. Я замѣтилъ искру доброты въ вашихъ глазахъ... она и сейчасъ промелькнула, когда вы назвали имя несчастнаго Дюмона. А теперь, когда растаялъ ледъ, позвольте мнѣ объяснить вамъ и оправдать въ вашихъ глазахъ мою работу. Я писалъ единственно для васъ одного, никто еще ее не читалъ, а такъ какъ она уже теперь разорвана, то и впредь ее никому не придется прочесть. Вы одни знаете ея содержаніе и можете извлечь полезныя для васъ примѣненія, на которыя я указалъ. Въ будущемъ октябрѣ я оканчиваю курсъ и уѣзжаю изъ этого города, и тайна вашихъ дѣлъ никогда не выйдетъ наружу.

Я былъ возбужденъ, сердце мое билось сильно и каждое произнесенное мною слово отдавалось въ ушахъ. Г. Симоне слушалъ меня, не проронивъ ни одного слова и оставаясь вполнѣ спокойнымъ. Еслибъ этотъ человѣкъ походилъ на другихъ, онъ сконфузился бы, протянулъ бы мнѣ руку и я бросился бы къ нему на шею, но, вмѣсто этого, онъ спросилъ меня тономъ судьи:

-- Можетъ быть, вы еще что-нибудь хотите сказать?

-- Что же мнѣ еще говорить?

-- Вы знакомы съ сыномъ Пулярда?