-- О, всѣ вы, западные народы, никогда ничѣмъ не бываете довольны!
Мнѣ было грустно и становилось даже страшно за своихъ друзей. Письма оставались безъ отвѣта, а если и получались, то короткія, уклончивыя. За то хозяинъ, казалось, торжествовалъ.
"Работа кипитъ,-- писалъ онъ.-- Продолжайте принимать заказы; всѣхъ съумѣемъ удовлетворить".
Мать и Барбара, судя по письмамъ, были подъ гнетомъ чего-то тяжелаго; онѣ писали разсѣянно и противорѣчиво. Анонимное письмо изъ Курси, но отправленное изъ Бельгіи, предупреждало меня, что если я не желаю повредить своимъ друзьямъ, то не говорилъ бы ничего въ письмахъ о политикѣ, такъ какъ съ нѣкоторыхъ поръ письма на почтѣ вскрываются. Я сталъ осторожнѣе. Напрасно писалъ я Матцельману и Дюссо: тотъ и другой упорно молчали, а, между прочимъ, я послалъ имъ нѣсколько подарковъ, за которые хотя однимъ словомъ слѣдовало бы поблагодарить меня.
Въ Константинополѣ я встрѣтилъ одного бѣглеца, давшаго мнѣ нѣкоторыя свѣдѣнія о Басе. Его захватили въ постели, затѣмъ переправили за бельгійскую границу. Удаленный мѣрами комитета общественной безопасности болѣе чѣмъ съ 60 депутатами, онъ изъ Бельгіи проѣхалъ въ Англію, а оттуда, по всей вѣроятности, въ Америку, гдѣ намѣревался поселиться навсегда.
Насколько я его зналъ, онъ былъ способенъ на такое отчаяніе; но отчего онъ ни слова не писалъ мнѣ, зная шагъ за шагомъ весь мой маршрутъ? Первое его письмо я получилъ 1852 г. въ іюнѣ въ Вѣнѣ изъ С.-Франциско. Мой старый другъ не только палъ духомъ, но поносилъ священное имя Франціи, такъ что, навѣрное, вывелъ бы изъ терпѣнія дѣдушку Дюмона.
Въ post-scriptum`ѣ онъ просилъ меня не забывать аккуратно писать матери и ограждать ее, когда вернусь въ Курси, отъ всякихъ смутъ и непріятностей. Онъ поручалъ мнѣ слѣдить за семьей Матцельманъ и Дюссо, "лучшими изъ всего города", и въ случаѣ, еслибъ имъ пришлось потерпѣть за правое дѣло, отдать имъ все, сколько будетъ у меня, до послѣдняго гроша, а я получу все сполна чрезъ фабричнаго кассира.
Увы! 20 ноября 1852 года, когда я возвратился подъ родную кровлю, Дюссо и Матцельманъ не нуждались уже болѣе ни въ чемъ, а Куртуа былъ уволенъ отъ должности.
Мрачное предчувствіе защемило мнѣ сердце, когда я увидѣлъ на станціи желѣзной дороги полицейскаго коммиссара. Всматриваясь въ его лицо, я узналъ въ немъ Мартина Сека, сына парикмахера, служившаго на фабрикѣ артельщикомъ. Я думалъ, ужь не грезится ли это мнѣ. Но насмѣшливый поклонъ и злой взглядъ, брошенный на меня этимъ человѣкомъ, убѣдилъ меня. Это дѣйствительно былъ Мартинъ, нашъ Мартинъ, какимъ-то чудомъ превратившійся въ полицейскаго коммиссара.
Мать не допустила меня даже спросить ее объ этомъ; она схватила меня за руку и быстро потащила къ выходу, не заботясь о моемъ багажѣ.