-- Съ восьми часовъ?
Не подозрѣвая ни тѣни ироніи въ этомъ вопросѣ, онъ отвѣтилъ мнѣ своимъ обычнымъ дѣловымъ тономъ:
-- Конечно, въ восемь часовъ.
Я простился съ нимъ, спросивъ предварительно, не будетъ ли какихъ приказаній.
-- Нѣтъ.
Этотъ безподобный человѣкъ послѣ годовой отлучки моей не спросилъ меня больше ни о чемъ.
У Бонафипоръ я засталъ одно изъ тѣхъ обществъ, которое можно назвать отборнымъ; оно было немногочисленно, десять, двѣнадцать человѣкъ, считая въ томъ же числѣ и самихъ хозяевъ. Все было чинно и скромно; комнату освѣщали всего двѣ лампы. Низенькій старичокъ съ шапкой сѣдыхъ волосъ всталъ мнѣ на встрѣчу и, пожимая мнѣ руку, сказалъ:
-- А, здравствуй, Пьеръ Дюмонъ! Какъ поживаетъ твоя республика?
-- Такъ же хорошо, какъ ваша излюбленная монархія, любезный господинъ Бонафипоръ.
Затѣмъ я раскланялся съ хозяйкой дома, встрѣтившей меня довольно равнодушно, и остановился въ недоумѣніи передъ незнакомою мнѣ особой, сидѣвшею рядомъ съ моею матерью.