Мареев сидел у столика, подперев голову рукой. Другой рукой он, в глубокой задумчивости, машинально перебирал листы толстой ученической тетради, испещренные чертежами, формулами, столбцами вычислений. Столик был загроможден разбросанными в беспорядке книгами, картами, тетрадями — так их оставил Володя в спешных сборах к путешествию в торпеде...
Мареев вздохнул и, переменив положение, сжал голову ладонями. Помолчав, он тихо, как будто про себя, заговорил:
— Последние слова Михаила были о том, что он закончил работу... И ток с поверхности пошел... и до сих пор идет... Исправно, без перебоев... Значит, он действительно... вполне закончил работу... Значит, он должен был успеть спастись от обвала... Он ведь знал, что грозит обвал... Он сам мне крикнул об этом...
Мареев помолчал, продолжая сжимать голову и покачиваясь на стуле, как от непрерывной, сверлящей боли.
— Радиостанция, очевидно, погибла... — тихо продолжал он. — Возможно, что торпеда повреждена...
— Замолчи, Никита! Замолчи!..
Малевская выскочила из гамака. На ее бледном, осунувшемся лице горели красные, воспаленные глаза. Волосы были растрепаны, ворот голубого комбинезона — расстегнут. Она заметалась по каюте, натыкаясь на лестницу, на стулья, на столики.
— Я не могу больше, Никита! Кажется, я схожу с ума... Если с торпедой авария, они отрезаны от нас и от всего мира... Обречены... Может быть, ранены... Может быть, убиты!.. Убиты!..
Она остановилась посреди каюты и закрыла лицо руками.
— Володя... мальчик мой... бедный мой мальчик...