Когда тело Брускова — тяжелое, мягкое, как будто бескостное — опустилось в полусидячем положении на пол цилиндрической камеры, Володя собрал остаток своих сил и опять вышел наружу, чтобы обрезать провода к засыпанным инструментам и внести лампу в торпеду. Лишь герметически закрыв за собой оба люка — внешний и внутренний, — он опустился на пол в тесной близости с телом Брускова и почти без сознания долго оставался в неподвижности.
Внезапно вспыхнула мысль:
«Нельзя медлить!.. Промыть, перевязать рану... Скорее!.. Он истекает кровью...»
С невероятными усилиями Володя поднялся на ноги, скинул с себя шлем и скафандр и стал снимать шлем Брускова. Голова Михаила бессильно свисала на грудь, почти касаясь согнутых колен. Отстегнутый шлем не поддавался усилиям Володи: края разреза, залитые толстым слоем крови, запекшейся вместе с песком, плотно пристали к лицу. Тогда Володя обрезал ножом материю шлема вокруг раны, обмыл теплой водой лицо Брускова, проделал несколько приемов искусственного дыхания и наконец остановился, измученный, едва держась на ногах, совершенно подавленный. Брусков не проявлял признаков жизни.
«Неужели умер?.. Это смерть?!.»
Холодный ужас охватил его от сознания непоправимого несчастья. Замерло дыхание.
«Нет!.. Нет!.. Не может быть!..»
С лихорадочной быстротой он принялся разрезать ножом скафандр и комбинезон Брускова, растирать его обнаженную грудь. Потом бросился к ящику с продуктами и отыскал бутылку с коньяком. Приподняв голову Брускова и разжав ножом зубы, он влил ему в рот немного коньяку и чуть не заплакал от радости, когда заметил появление легкого румянца на бледном лице Брускова. Румянец усиливался. Послышался тихий, едва уловимый стон... Брусков дышал, но все дальнейшие усилия Володи не помогали: Брусков оставался без сознания. Он проглотил несколько ложек бульона, прерывисто дыша, но голова бессильно свисала на грудь, глаза были закрыты.
Тогда Володя заторопился.
«Скорее назад... к снаряду... к Марееву!..»