И так же внезапно, как начались, рыдания прекратились. Володя, оцепенев, стоял у стенки торпеды, ощущая лбом ее холод.
Неожиданно он выпрямился, глаза засверкали серьезно и решительно, румянец залил побледневшие щеки.
Володя бросился к люку, ведущему в нижнюю камеру, и отыскал там короткую, широкую лопатку. Быстро, дрожащими руками, натянул на голову шлем и застегнул вокруг шеи каучуковый воротник.
Через несколько минут он полз под днищем торпеды к руке, торчавшей из массы песка, к мягко поблескивавшему стеклышку полузанесенного шлема...
Больше двух часов, скорчившись в тесном пространстве под торпедой, откапывал он безжизненное тело Брускова. Много раз он бросал лопатку и в изнеможении опускался на песок, тяжело дыша, не чувствуя натруженных рук, с невыносимой болыо во всем теле.
Когда Брусков был почти освобожден из-под тяжелого рыхлого слоя породы, новый приступ отчаяния овладел Володей: шлем Брускова на правой щеке был разорван и залит кровью, уже запекшейся. Сквозь стекла очков было видно, что кровью залито и все его безжизненно-бледное лицо.
Но отчаяние длилось недолго. С новым приливом яростной энергии Володя продолжал откапывать Брускова.
Невероятно тяжелым показалось Володе тело Брускова, когда он потащил его к люку и начал втаскивать в торпеду. Как страшно было прикасаться к мертвенно-неподвижному телу и прижимать его к себе!
«Он жив... — настойчиво убеждал себя Володя, — он только ранен... как тогда, в пещере...»
Он чувствовал, что не мог бы заставить себя держать в руках тело мертвеца. Лишь мысль, что Брусков жив, поддерживала его энергию и помогала ему преодолевать безотчетный ужас перед смертью и страх перед местом катастрофы.