До глубокой ночи Цейтлин сидел в радиоаппаратной, напрасно ожидая откликов из снаряда.
В четыре часа утра прилетел Андрей Иванович. Они молча обняли друг друга; плечи Цейтлина вздрагивали от едва сдерживаемого волнения. Андрей Иванович, немедленно включенный в состав штаба, выслушал все, что мог ему сообщить Цейтлин о положении дел, и сейчас же отправил его отдыхать, а сам остался в аппаратной.
Утром Цейтлина ожидала огромная пачка радиограмм, полученных со всех концов страны, с запросами различных организаций, газет и отдельных лиц о судьбе снаряда. Газетам ответили, что положение не изменилось — со снарядом связи нет.
Скорбь опускалась на страну.
В маленький городок, ставший теперь центром дум, тревог и надежд, отовсюду неслись выражения горя, советы, предложения. Газеты ловили каждый слух, их корреспонденты осаждали Цейтлина и Андрея Ивановича, настойчиво, но тщетно добиваясь ответа на вопрос, волновавший миллионы: что думает предпринять штаб?
На четвертые сутки общее напряжение достигло предела. Штаб заседал непрерывно, выслушивая экспертов, обсуждая способы оказания помощи снаряду. Но ни одного конкретного предложения не поступало — ничего нельзя было придумать.
Цейтлин молча ходил по обширной комнате, грузный, казалось, еще более отяжелевший под бременем горя, от бессонных ночей, от невыносимого сознания беспомощности.
Наконец он остановился возле кресла председателя. Придерживая рукой щеку, задыхаясь, он хриплым голосом произнес:
— Мы, очевидно, ничего не придумаем... Мы бессильны оказать быструю помощь. Но, быстрее или медленнее, мы должны во что бы то ни стало... во что бы то ни стало добраться до них... хотя бы мы нашли там трупы...
Последнее слово он произнес шопотом, неповинующимися губами.