— Хотя бы трупы... — повторил он.
— Что же вы предлагаете, Илья Борисович? — тихо спросил председатель среди общего подавленного молчания.
— Я предлагаю... — сказал Цейтлин и запнулся. Через мгновение с отчаянием в голосе он крикнул: — Это безумие! Это чистое безумие! Но ведь ничего другого нет! Ничего другого!.. И мы не можем сидеть сложа руки!
— Говорите, Илья Борисович, — мягко сказал председатель. — Что вы предлагаете?
— Я предлагаю... рыть шахту к снаряду... — И торопливо, точно оправдываясь, он продолжал: — Я понимаю... Восемьсот шестьдесят четыре метра!.. Через сколько времени мы доберемся до них? В лучшем случае, присамом большом напряжении — через два месяца. Но мы не можем оставаться в бездействии. Мы должны что-нибудь делать. Нельзя терять ни одного дня! Может быть, именно этот потерянный день будет роковым для них. Кто знает? Может быть, они живы и ждут нас. Поймите: ждут нас!
Все молчали. Каждый из присутствовавших знал, что скрывается за предложением Цейтлина. Это было отчаяние безвыходности, похороны четырех человек — гордости страны, воплощения ее юности, дерзания, воли к победе. И в то же время шевелилась слабая, едва мерцающая надежда: а может быть... может быть, действительно, они живы и продержатся эти два месяца.
— Но, может быть, они в это время самостоятельно идут к поверхности? — неуверенно спросил один из членов штаба.
— И прекрасно! — горячо ответил Цейтлин. — Это будет лучше всего! Мы должны делать то, что нам подсказывает долг. Не о деньгах же, которые могут оказаться затраченными напрасно, должны мы теперь беспокоиться!
Предложение Цейтлина было принято, хотя никто не обольщал себя надеждами. Но с этим решением кончилась мучительная бездеятельность, энергия получила выход. Как всегда, работа создавала надежду: труд не может быть бесцельным.
Как будто свежий ветер пахнул в раскаленную пустыню. Все всколыхнулось, затрепетало на оцепеневших улицах Краснограда, во всей громадной стране.