Цейтлин действительно страшно рассердился, когда Володя, запинаясь, стал ему рассказывать о своем проекте. Он на него даже накричал. При этом он так тяжело дышал, сопел, отдувался, что казалось — у репродуктора работает паровая машина. Малевская, огорченная не меньше, чем Володя, машинально поддакивала и грустно злорадствовала:
— Ну, конечно! Я же говорила...
Под конец, накричавшись, Цейтлин сказал Володе:
— Ты и думать, Володька, не смей об этом... Вот... — Он опять засопел, помолчал, очевидно, вытирая пот на лице и шее, и добавил: — Да... Ты об этом молчи... И никому не говори... Ишь ты, какой храбрый! Вот тут отец тебя встретит. Он тебе всыплет. Да... Ты лучше скажи: когда вы будете здесь, на поверхности?
Чуть не плача от досады и обиды, Володя ответил:
— Мы теперь идем по двенадцать метров... Я хотел... Я хотел поскорее, чтобы скорее вернуться...
— М-да, понимаю... Головенка у тебя не глупая... Выходит, что торпеда будет здесь без малого через трое суток. Да обратно столько же.
— Обратно скорее, Илья Борисович, — с безнадежностью в голосе заметил Володя. — Потому что торпеда пойдет вниз и... и дорога будет мягкая...
— Верно. Что верно, то верно... Положим, двое суток. Значит, пять — пять с половиной суток... Постой, постой...
Из репродуктора послышались странное хрипение, кашель, всхлипывания: нельзя было понять, задыхается Цейтлин в припадке удушья или смеется. Среди этой каши диких звуков до Володи донеслось: