Дальше продолжать было невозможно: могло кончиться чорт знает чем — слезами, ревом, позором. Володя, громко сопя и моргая, прижал к груди узелок и книгу и замолчал.
Должно быть, от вида этого жалкого узелочка и книжки, прижатых к груди, от глаз, наполненных слезами, дрогнуло сердце Малевской. Она дотронулась до рукава Мареева.
— Ну, будет, Никита, — тихо сказала она. — Не мучь его. Он ведь и без того устал... и, наверное, голоден. Ты когда залез в ящик, мальчик?
— Ночью... перед вашим отъездом...
Под добрым взглядом голубых глаз Малевской сердце Володи постепенно согревалось.
— Больше двух суток! — всплеснула руками Малевская. — И не спал, наверное? Ты ел хоть что-нибудь?
Она заметалась по каюте. Подвинула стул к столу, обняла Володю за плечи, чуть прижала его к себе и повела к столу.
— Потом разберемся, Никита! Дай ему успокоиться, отдохнуть... Иди, Володя. Садись, голубчик... Поешь... Потом поговорим.
В одно мгновенье на столе очутились горячее какао, аппетитный бульон, паштет.
Мареев беспомощно смотрел на Володю. Пожалуй, даже лучше, что Малевская занялась им. Что еще оставалось делать? Вот неожиданная напасть!