— Ну, знаете, Никита Евсеевич... — сказал он наконец:
И так как краткость есть душа ума, А многословие — его прикраса, Я буду краток...
По-моему, Никита Евсеевич, это было бы слишком... глупо!
Все рассмеялись.
— Володя, — укоризненно покачала головой Малевская. — Хоть ты и самого Шекспира приволок, но сказано слишком резко.
— Формально это, конечно, слишком резко, — подтвердил Мареев, — но по существу — правильно. На такой подсчет ученым энтузиастам и всей жизни нехватило бы. Они просто брали какой-нибудь точный объем отработанной породы, ну, скажем, кубический дециметр или кубический метр, взвешивали ее в сыром виде, потом максимально просушивали, прокаливали в печах и опять взвешивали. Разница между первым и вторым весом давала вес нефти, которая оставалась в породе после того, как из нее уже была как будто добыта вся нефть. И знаешь, что оказалось? — Мареев внушительно поднял палец и раздельно произнес: — Оказалось, что количество нефти, оставшейся в виде пленки на песчинках, в два раза превышает количество добытой из породы. Понимаешь? Обычными способами добывается из недр всего лишь двадцать пять — тридцать пять процентов имеющейся там нефти!
— Да что вы, Никита Евсеевич, неужели правда? — изумился Володя. — А как же остальная нефть?
— А остальная нефть, шестьдесят пять — семьдесят пять процентов всех запасов, пропадала для человека, оставалась на песчинках в виде пленки. Подсчитано, например, что на наших грозненских промыслах под поверхностью в сто гектаров было заброшено по этой причине свыше ста миллионов тонн нефти, а добыто там всего лишь тридцать миллионов тонн. Понимаешь теперь, какие это пустяки?
— Сто миллионов и тридцать миллионов! И ничего нельзя сделать? Так до сих пор и пропадают?
— Ну, нет, молодой человек! — возразил Мареев. — Наука давно пыталась применить разные средства, но больших результатов не добилась, пока наши, советские ученые не решили проблему.