— Ну, я не знаю, Цой… — ответил Павлик, растерявшись от этого потока торопливых, взволнованных вопросов. — Я не понимаю, почему ты так расстроился? Я нашел около двери его каюты клочок какой-то записки. Я посмотрел, чтобы прочесть, что там написано, а он подошел ко мне, отнял бумажку и так злобно посмотрел на меня, даже страшно сделалось…
— Ну! Ну! А в записке что было?
— Не помню, Цой… Какие-то отдельные слова… Ведь это же был обрывок.
— А все-таки, — настаивал Цой, — ну, хотя бы отдельные слова. Припомни… ну, пожалуйста, постарайся!
Павлик выглядел совершенно измученным. Видно было, что он изо всех сил напрягает свою память.
— Там было… — медленно, с трудом вспоминал Павлик. — Там были какие-то градусы… широта и долгота… И еще… как это называется?… Это такое слово… — Павлик потер лоб, на минуту закрыл глаза. — Начинается на «Т»… или, нет, на «К»… трудное такое словно… Мне его потом объяснил Федор Михайлович. Мы с ним потом помирились — это оказалась совсем не его бумажка. Он извинился и повел меня показывать и объяснять машины, и я его спросил, что значит это слово…
— Ну хорошо. Что же он тебе объяснил?
— Ага, вспомнил! — радостно воскликнул Павлик. — Это такие… такие цифры… когда устанавливается положение какой-нибудь точки в географии или морском деле…
— Координаты?! — закричал Цой, чуть не подскочив на стуле. — Координаты?!
— Да-да! Координаты! — И сейчас же, как будто это слово внезапно раскрыло запертые шлюзы его памяти, Павлик быстро продолжал: — И еще там было написано: двадцать шестое мая, восемнадцать часов, потом Саргассово море и еще, кажется, что-то про гидроплан… Вот… И как будто больше ничего.