-- Но защити же меня, защити же меня!...-- кричала Марія.
Всѣ приглашенные со смущеннымъ взоромъ встали. Дядя Батаджи хотѣлъ помочь своей племянницѣ и вырвать ее отъ яростнаго безумія Рудольфа; графъ Гойосъ остановилъ его. Дядя Батаджи взялъ со стѣны изъ арматуры одно изъ оружія; графъ Гойосъ схватилъ другое -- охотничью пику, и прежде чѣмъ первый сдѣлалъ шагъ, всадилъ ему въ животъ. Въ то же мгновеніе молодой Батаджи, вырвавшись изъ рукъ графа Вальдштейна, хотѣвшаго его удержать, схватилъ стоявшую на столѣ въ ведрѣ со льдомъ бутылку шампанскаго и бросилъ ее въ наслѣднаго принца. Рудольфъ лежалъ лицомъ на груди молодой дѣвушки, подставилъ подъ ударъ свой затылокъ; бутылка шампанскаго, брошенная съ яростной силой, ударившись объ него, разлетѣлась вдребезги, разбивъ черепъ наслѣднаго принца. Въ то самое мгновеніе Марія, которая теперь могла освободить свою правую руку изъ объятій Рудольфа, быстро поднесла ее къ карману своего платья, взяла маленькій серебряный револьверъ, съ которымъ никогда не разставалась послѣ разговора съ матерью, и нажала пальцемъ собачку; но движеніе принца, пораженнаго ударомъ бутылки, измѣнило направленіе оружія, и пуля, предназначенная Рудольфу, ударилась прямо въ сердце той, которую она должна была защитить.
Достаточно было минуты, чтобы уничтожить два существованія: третья жертва хрипѣла на полу. Графъ Гойосъ, графъ Вальдштейнъ, Братфишъ и лакеи -- всѣ бросились на помощь къ наслѣднику престола, мозгъ котораго раскрошился на окровавленной скатерти. Онъ держалъ въ своихъ окоченѣлыхъ отъ смерти объятіяхъ Марію Вечеру и не выпускалъ ея. Помощь была безполезна: было слишкомъ поздно принять какія либо мѣры для спасенія его и Маріи. Молодой Батаджи стоялъ, устремивъ глаза, какъ окаменѣлый. Его дядя съ вываливавшимися внутренностями издавалъ жалобные крики.
Такъ иногда оканчивались въ прежніе вѣка оргіи великихъ убійцъ и пьянства ландскнехтовъ или нѣмецкихъ рейтаровъ, гдѣ текло столько же крови, сколько вина. Гнѣвъ и опьяненіе обнаружили подъ бѣлой и тонкой кожей варвара и дикаря, какимъ всегда и безконечно останется человѣкъ.
На другой день, въ сумерки, тѣло наслѣднаго эрцгерцога было перевезено во дворецъ и положено въ рабочемъ кабинетѣ, гдѣ за нѣсколько дней до этого онъ принималъ баронессу Вечера. Всѣмъ извѣстно, какая печаль, изумленіе и ужасъ сопровождали эти похороны. Обнародованные документы свидѣтельствуютъ объ этомъ.
Можетъ быть, вмѣсто всѣхъ офиціальныхъ рѣчей, надо было бы повторить короткую надгробную рѣчь, произнесенную когда-то наслѣднымъ эрцгерцогомъ надъ тѣломъ одного молодого гвардейскаго офицера, который упалъ мертвымъ на глазахъ Рудольфа отъ удара лошадинымъ копытомъ: "Я оплакиваю этого офицера,-- сказалъ наслѣдный эрцгерцогъ:-- не оттого, что онъ умеръ, а потому, что онъ кончилъ жизнь недостойно для своей храбрости. Онъ долженъ былъ умереть лучше".
Когда похоронная процессія съ тѣломъ наслѣдника покинула Мейерлингъ, баронесса Вечера, привезенная полицейскими сыщиками, признала трупъ своей дочери; послѣ этого тотчасъ же, не давъ ей времени повидать брата, который страдалъ въ сосѣдней комнатѣ, ее отправили въ Вѣну.
Затѣмъ слуги заказали столяру, жившему въ Святомъ Крестѣ, простой гробъ; необходимо было, чтобы его доставили въ тотъ же вечеръ.
Дѣйствительно въ одиннадцать часовъ ночи предъ лавкой столяра остановилась охотничья карета. Изъ нея съ предосторожностью слуги вынули тщательно завернутый предметъ и внесли въ маленькій домъ. Оттуда раздалось нѣсколько ударовъ молотка и вскорѣ появились слуги, держа въ рукахъ гробъ, покрытый траурнымъ покровомъ. Не было ни пѣнія, ни молитвъ: только среди ночной тиши раздавались глухіе шаги по мягкой снѣжной пеленѣ.
Такъ состоялись похороны Маріи Вечера, которую отвезли въ монастырь Святого Креста.