Мне поет любимый размер...
"На улицах узких, и в шуме, и ночью, в театрах, садах" Брюсов гораздо более дома, чем среди природы. Типичный продукт городской культуры, отрезанный от властных и животворящих зовов неба и земли, поэт слагает гимны городу, делу рук человеческих, а не делам рук Божиих. Для него немы небеса, леса и волны, но он откликается на язык городских фасадов и фабричных труб. Не потому ли и его стилю не хватает органичности живого стебля: ведь и у фасада собора одухотворена только поверхность, а за нею скрывается косная масса камня...
Холодный к природе, Брюсов холоден и к людям. Общественный инстинкт развит у него крайне слабо. Правда, громовые события последней войны и освободительного движения дали ему повод для написания нескольких стихотворений ("Современность"),-- но это реторика, хотя очень красивая и умная. Так и чувствуется, что не искренней болью и не жутким волнением подсказаны эти пьесы, а желанием виртуоза использовать новую и интересную тему. Тщетно стали бы мы искать у Брюсова и следов глубокой привязанности к кому-либо, основанной на интимном понимании чужого "я" и на ощущении драгоценности и постоянной необходимости этого "я" для внутренней жизни самого поэта. Его посвящения соратникам -- скорее красивые трактаты на эстетические темы, обращенные в пространство, чем памятники истинной дружбы. У него нет глаза на реальные очертания чужой индивидуальности, как на глаза и для природы. И хотя женщины играют в его жизни совершенно исключительную роль, но и они не индивидуализируются в его восприятии, а всегда появляются в стилизованном виде, характеризуются двумя-тремя общими для них всех штрихами. Это все какие-то туманные проекции субъективных переживаний самого автора, а не живые личности, имеющие каждая свою физиономию, свою "святую глубину, где все единственно и неслучайно".
Перед нами вырисовывается, таким образом, тип, диаметрально противоположный Пушкинскому психическому складу -- тип человека, обреченного на самозамкнутость и, следовательно, на большую скудость своего внутреннего мира. И перебирая мотивы Брюсовской лирики, мы без труда убеждаемся, что все перебои его настроений сводятся именно то к безуспешным попыткам самоутвердиться в своей изолированности и населить холодную пустоту своего "я" игрой фантазии, то к судорожным порывам за пределы душного и тесного каземата, хотя бы для того, чтобы попасть в соседний каземат.
Много сильных и прекрасных стихотворений посвящает Брюсов прославлению личности, которая исполнена веры в свою мощь и неустанно движется все вперед и вперед, к неведомой цели, сокрушая на пути все препятствия, внутренние и внешние, налагая свою волю на противоборствующих. Себя самого Брюсов причисляет именно к разряду таких личностей и считает своим назначением -- сокрушить все идолы, почтение к которым мешает вольному полету русского духа, и вывести русскую поэзию, а за ней, вероятно, и всю русскую жизнь на простор бесконечных исканий и бесконечнаго совершенствования.
Светлым облаком плененные,
Долго мы смотрели вслед.
Полно, братья соблазненные!
Это только беглый свет.
Разве есть предел мечтателям?