к бабке и почти силом[150] ее посадили в карету и повезли к барину. Дорогой бабушка начала тосковать, охать и вздыхать, и гуторит про себя: "Охо-хо-хо! Кабы не мамон[151] да не брюхо, где бы этому делу сбыться, чтобы мне ворожейкой быть и ехать в карете к боярину для того, чтобы он меня запрятал туда, куда ворон и костей моих не занес. Ох, плохо дело!"
Самон это подслухал, да и кажет: "Чуешь[152], Андрюха! Старуха о сю пору что-то про нас бормочет. Кажись, плохо дело будет!" Андрюха ему гуторит: "Что ты так сробел, может это так тебе со страстей почудилось". А Самон ему бает: "Послухай-ка сам, вот она опять что-то гуторит". А старуху самоё берет страх и горе: вот она, посидя немного, опять свое твердит: "Охо-хо-хо! Коли б не мамон да не брюхо, где бы этакой оказии сбыться!" Вот ребята давай прислухивать, что старуха бормочет: а она, посидя немного, опять за свое примется: "Мамон да брюхо" -- и бесперечь со страстей[153] все свое несет. Как ребята это услыхали, и оторопь сильно взяла: что делать? да и загуторили промеж себя, что надоть бабушку упросить как можно, чтобы она не болтнула этого боярину, а то старая все твердит: "Кабы не Самон да не Андрюха, где бы этакой оказии сбыться?" Они, окаянные, со страстей-то не разобрали, что старуха гуторит о мамоне да о брюхе, а не Самоне да Андрюхе.
Как меж собой у них сказано, так было и сделано. Вот они и начали просить старуху: "Бабушка, желанная ты наша, кормилица, не погуби нас, а заставь вечно за тя бога молить. Ну что тебе будет прибыли погубить нас и оговорить перед боярином? Лучше не сказывай на нас, а так как-нибудь; а мы-то уж тебе за это что хошь заплатим". А бабушка не дура, себе на уме, чует эти слова, схаменулась[154], и страсть с нее вся соскочила -- как рукой сняло, да и спрашивает их: "Где же вы, детушки, все это дели?" Они гуторят уж с плачем: "Что, родимая, чай нас сам окаянный[155] соблазнил, что грех такой сделали". Бабушка опять спрашивает: "Да где же они?" Вот они и гуторят: "Да куда ж их окромя было спрятать-то, как не на мельницу под гать[156], покуля пройдет такая непогодь".
Вот они, сгуторившись дорогою как надоть, и приехали в дом к боярину. Боярин как увидал, что привезли старуху, сделался и невесть как рад, взял ее под руки к себе в хоромы[157], начал потчевать всякими этакими питьями и яствами, чего ее душеньке угодно, и, напотчевавши ее досыта, давай просить ее, чтоб она ему про деньги поворожила. А бабушка себе на уме свое несет, что мочи-то нет и насилу ходит; а боярин и кажет: "Экая ты, бабушка! Ты будь у меня как в своем дому, хошь -- сядь, а хошь -- ляжь, если уж тебе невмоготу сидеть-то, да только поворожи, об чем я тя прошу, и если узнаешь, кто взял мои деньги, да еще я найду свою пропажу, то не только угощу, а еще и награжу тя чем душеньке твоей угодно, как следует, без всякой обиды".
Вот старуха, переминаясь, как бы ее и в самом деле лихая болесть изнимает, взяла карты, разложила как следует и долго на них смотрела, все пришептывая что-то губами. Посмотревши, и гуторит: "Пропажа твоя на мельнице под гатью лежит". Боярин как только услыхал это, что сказала старуха, сейчас и послал Самона да Андрюху, чтобы это все отыскать и к нему принесть: он не знал, что это всё они сами спроворили. Вот те нашли, отыскали и принесли к боярину; а боярин-то, глядя на свои деньги, так обрадовался, что и считать их не стал, а дал старухе сейчас сто рублей и еще кое-чего оченно довольно, да еще и напредки[158] обещался ее не оставлять за такую услугу; потом, угостя ее хорошенько, отослал опять в карете домой, наградя еще на дорогу кое-чем по домашнему. Дорогой Самон и Андрюха благодарили старуху, что она хошь знала про их дела, да боярину не сказала, и дали ей еще денег.
С этих пор наша старуха еще боле прославилась и стала жить себе -- не тужить, и не только что хлебушка стало у нее вволю, но и всякого прочего, и всего невпроед, да и скотинушки развели оченно довольно; и стали с своим сынком себе жить да поживать и добра наживать, да бражку и медок попивать. И я там был, мед-вино пил, только в рот не попало, а по усам текло.
No 380 [159]
В некотором царстве был-жил барин; у того барина были лакей да кучер; лакей прозывался Брюхо, а кучер Ребро. В одно время украли они из барского сундука жемчуг. Барин хватился -- нет жемчугу! Позвал своих людей. "Признавайтесь, -- говорит, -- вы украли?" -- "Никак нет! Знать не знаем, ведать не ведаем". -- "Ну, смотрите! Сейчас же призову бабку-ворожейку, да коли она узнает да на вас покажет, тогда худо будет!" Послал барин за старухою; привезли ее. "Здравствуй, бабушка! Поворожи мне, голубушка, у меня дорогой жемчуг пропал". -- "Хорошо, барин, поворожу; только прикажи наперед баню истопить, с дороги обмыться надо". Истопили баню, стала старуха париться, а сама приговаривает: "Ну, достанется ж теперь и брюху и ребру". А лакей да кучер слушают под окном, что она станет говорить. "Ах, брат, -- говорит кучер, -- ведь узнала, проклятая! Что теперь делать?" Только старуха из бани, а они к ней: "Бабушка, родимая, не говори барину". -- "А где жемчуг? Цел ли?" -- "Цел, бабушка!" -- "Ну, возьмите закатайте каждую жемчужинку в хлеб и дайте серому гусю; пусть поклюет!"
Сказано -- сделано. Пришла старуха к барину. "Что, бабушка, узнала?" -- "Узнала, родной!" -- "Кто ж виноват?" -- "Да серый гусь, что на дворе ходит; вишь, у вас в горницах окна-то отворены, он влетел в окно, да жемчуг и поклевал". Барин приказал поймать гуся и зарезать. Зарезали серого гуся и нашли в зобу жемчуг. Стал барин благодарить ворожейку и оставляет у себя обедать; а к обеду велел изготовить на жареное ворону. "Посмотрю, -- думает, -- узнает ли старуха?" Вот сели обедать; несут жареную ворону на стол, а баба смотрит по сторонам да говорит о себе: "Вот залетела ворона в высоки хоромы!" -- "Экая хитрая! Все знает". После обеда приказал барин заложить коляску да отвезть старуху домой, а в коляску наклал потихоньку яиц: "Посмотрю, узнает ли теперь?" Вот стала она садиться в коляску и говорит сама себе: "Ну, бабушка, садись на старые яички!" Удивился барин, что старуха все знает, все ведает, наградил ее деньгами и отпустил с богом.