Побоялся мужик беды нажить, бросил слепого; лучше, думает про себя, от греха уйти, а то не ровён час -- прибегут караульные, да еще в город поведут! Отошел шагов с десяток али больше, остановился на дороге и все глядит на нищего: жалко, вишь, своих трудовых денег! А тот слепой на двух костылях ходил, и оба костыля при нем лежали: один с правого боку, другой с левого. Разгорелось у мужика сердце, рад всякое зло ему сделать: "Постой же, хоть костыль унесу да посмотрю, как-то ты домой поплетешься!" Вот подобрался потихонечку и утащил костыль; а слепой посидел немного времени, вылупил свои бельмы на солнце и говорит: "Ну, солнышко не больно высоко; чай, время и домой собираться. Эй вы, костылики, мои батюшки! Не пора ли ко двору идти?" Стал он шарить[162] с обеих сторон: слева-то костыль тут, а справа-то нету: "Уж этот мне костыль давно опостыл! Никогда его сразу не ощупаю". Пошарил-пошарил и говорит сам с собой: "Знать, кто-нибудь надо мною шутку сшутил! Да ничего: и на одном добреду". Встал и поплелся на одном костыле; следом за ним пошел и мужик.
Шли, шли; недалече от деревни, у самого-таки перелеска, стоят две старых избушки. Подошел слепой к одной избушке, распоясался, снял с пояса ключ и отпер свою келью; только он отворил дверь настежь -- а мужик поскорей туда, забрался наперед его, сел на лавку и дух притаил. "Посмотрю, -- думает, -- что дальше будет?" Вот слепой пошел в избушку, наложил на дверь изнутри крючок, оборотился к переднему углу и помолился на святые иконы; опосля бросил кушак с шапкою на прилавок и полез под печку -- так и загремели сковородни да ухваты. Маленько погодя тащит оттудова бочонок; вытащил, поставил на стол и начал вытряхать из мошны набранные деньги да в бочонок класть; у того бочонка сбоку горлышко было малое -- так, чтобы медному пятаку пролезть. Покидал туда деньги, а сам таково слово вымолвил: "Слава богу! Насилу пятьсот доровнял; да спасибо и тому молодцу, что полтинник дал; кабы не он под руку попался, еще дня три просидел бы на дороге".
Усмехнулся слепой, сел на пол, раскорячился и ну покатывать бочонок с деньгами: покатит его от себя, а он ударится об стенку да назад к нему. "Дай подсоблю ему, -- думает мужик, -- полно ему, старому черту, куражиться!" -- и тотчас к рукам прибрал бочонок с деньгами. "Ишь, зацепил за лавку!" -- говорит слепой и пошел щупать; щупал, щупал -- нет нигде; испугался, сердечный, отворил немного дверь, просунул голову и закричал: "Пантелей, а Пантелей! подь-ка, брат, сюда!"
Пришел Пантелей -- такой же слепец; рядом с этим в другой келье жил. "Что такое?" -- спрашивает он. "Да вишь какая притча вышла! Катал я по полу бочонок с деньгами, а куда он теперь девался -- сам не ведаю; шутка ли -- пятьсот рублев денег! Уж не стибрил ли кто? Кажись, в избе никого не было". -- "Поделом вору и мука! -- сказал Пантелей. -- Вишь ты, старый, совсем из ума выжил! Словно малый ребенок, задумал деньгами играть; вот теперь и плачь от своей игры! А ты бы сделал по-моему: у меня своих, почитай, с пятьсот рублев, вот я разменял их на ассигнации и зашил в эту старую шапчонку; небось на нее никто не польстится!"
Мужик услыхал эти речи и думает: "Ладно! Ведь шапка у тебя к голове не гвоздем прибита". Стал Пантелей входить в избу, только за порог переступил, а мужик цап-царап с него шапку, да в дверь, и побежал домой без оглядки. А Пантелей подумал, что шапку-то подцепил у него сосед, хвать его по рылу: "У нас, брат, так не делают! Свои деньги потерял да на чужие заришься!" Ухватили друг друга за честные волосы, и пошла у них драка великая. Пока они дрались, мужик далеко ушел; на те деньги он знатно поправился и зажил себе припеваючи.
Вор
No 383 [163]
Жил-был старик со старухою; у них был сын по имени Иван. Кормили они его, пока большой вырос, а потом и говорят: "Ну, сынок, доселева мы тебя кормили, а нынче корми ты нас до самой смерти". Отвечал им Иван: "Когда кормили меня до возраста лет, то кормите и до уса". Выкормили его до уса и говорят: "Ну, сынок, мы кормили тебя до уса, теперь ты корми нас до самой смерти". -- "Эх, батюшка, и ты, матушка, -- отвечает сын, -- когда кормили меня до уса, то кормите и до бороды". Нечего делать, кормили-поили его старики до бороды, а после и говорят: "Ну, сынок, мы кормили тебя до бороды, нынче ты нас корми до самой смерти". -- "А коли кормили до бороды, так кормите и до старости!" Тут старик не выдержал, пошел к барину бить челом на сына.
Призывает господин Ивана: "Что ж ты, дармоед, отца с матерью не кормишь?" -- "Да чем кормить-то? Разве воровать прикажете? Работать я не учился, а теперь и учиться поздно". -- "А по мне как знаешь, -- говорит ему барин, -- хоть воровством, да корми отца с матерью, чтоб на тебя жалоб не было!" Тем временем доложили барину, что баня готова, и пошел он париться; а дело-то шло к вечеру. Вымылся барин, воротился назад и стал спрашивать: "Эй, кто там есть? Подать босовики[164]!" А Иван тут как тут, стащил ему сапоги с ног, подал босовики; сапоги тотчас под мышку и унес домой. "На, батюшка, -- говорит отцу, -- снимай свои лапти, обувай господские сапоги".
Наутро хватился барин -- нег сапогов; послал за Иваном: "Ты унес мои сапоги?" -- "Знать не знаю, ведать не ведаю, а дело мое!" -- "Ах ты, плут, мошенник! Как же ты смел воровать?" -- "Да разве ты, барин, не сам сказал: хоть воровством, да корми отца с матерью? Я твоего господского