"Кто в эту пору-времячко
Помоется росою с этой шелковой травы,
Тот здрав будет!"
Михаиле догадался, умылся росою, и в тот же миг зарастались его раны кровавые, стал он молодцем по-прежнему. В хорутанской сказке указывают на целебную росу вилы (облачные девы): "i dosle su vile i spominjale su se, de bi ov clovek znal da bi zorjinum rosum (росою на зоре) oci namazal, mam bi pregledal"[400]. Наши поселяне до сих пор на Юрьев и Иванов дни собирают росу, как спасительное средство от глазных болезней, и моют ею хворые очи при чтении заговора[401]. В Оренбургской и других губ. умывают больные глаза водою, взятою из святого колодца[402]; в Калужской и смежных губ. страдающий глазами идет к роднику, бросает в него копейку, как жертву водяному божеству, и почерпает в склянку воды, приговаривая: "как чиста эта вода, так были чисты и мои очи!"[403]. Потом достает со дна источника горсть песку, с приговором: "как здорова эта земля, так были бы здравы и мои очи!" Песок этот прикладывают к больным глазам, а водою промывают их три раза в сутки. Обычай лечить глаза ключевой водою засвидетельствован и в житии Константина Муромского[404]. Не одни небесные светила, но и самая молния казалась древнему (87) человеку -- зрячею. Часто мелькающая зарница, которая то озарит небо мгновенным блеском, то спрячется за темными тучами, была сближаема с мигающим глазом, который то взглянет, то закроется веками: сравни мигалы -- глаза, веки, и мигать -- заступать свет, и говоря о молнии: сверкать[405]; нем. blick и blitz (древняя форма обоих слов: blic = взгляд, блеск, молния). Малорусы называют зарницу -- моргавкою (от моргать) и, глядя на ее отблеск, говорят: "моргни, моргни, моргавко!"[406] Сказки чехов и словаков рассказывают о великане Быстрозорком (Bystrozraky или Zarooky), от всевидящих и острых взглядов которого воспламеняется огнем все, что только может гореть, а крепчайшие скалы трескаются и рассыпаются в песок (подобно тому, как распадаются столбы от взоров иотуна в одной из песен Старой Эдды[407], и потому он вынужден носить на своих глазах повязку[408]. У немцев великан этот известен под именем der Scharfaugige[409]. Наши сказки[410] знают могучего старика с огромными бровями и необычайно длинными ресницами; брови и ресницы так густо у него заросли, что совсем затемнили зрение; чтобы он мог взглянуть на мир божий, для этого нужно несколько силачей, которые бы смогли поднять ему брови и ресницы железными вилами. Этот чудный старик напоминает малороссийского вия -- мифическое существо, у которого веки опускаются до самой земли, но если поднять их вилами, то уже ничто не утаится от его взоров; слово вии означает: ресницы. Народное предание о вие знакомо всякому, кто только читал Гоголя; заметим, однако, что некоторые любопытные черты не вошли в его поэтический рассказ. В Подолии, наприм., представляют вия, как страшного истребителя, который взглядом своим убивает людей и обращает в пепел города и деревни; к счастию, убийственный взгляд его закрывают густые брови и близко прильнувшие к глазам веки, и только в тех случаях, когда надо уничтожить вражеские рати или зажечь неприятельский город, поднимают ему веки вилами[411]. В таком грандиозном образе народная фантазия рисовала себе бога-громовника (Деда Перуна); из-под облачных бровей и ресниц мечет он молниеносные взоры и посылает смерть и пожары[412]. Зевсу стоит только кивнуть своими черными бровями, как весь Олимп (небо) потрясается; когда Тор гневается, он нахмуривает свои брови[413]. Человек с густыми, сросшимися бровями у южных славян называется волчьим глазом[414], точно так же, как облачному Зевсу давался эпитет ликейского (т. е. волчьего): оба прозвания возникли из древнейшего олицетворения тучи волком (см. гл. XIV). Иногда вместо длинных ресниц и бровей, закрывающих глаза громовника, служит ему повязка, т. е. облачный покров. Тождественные представления, созданные фантазией для "ночи" и "грозы", повели к слиянию этих различных явлений природы в области мифа. Как темное небо ночи блистает бесчисленными очами-звездами, так из мрака ночеподобных туч сверкают многоочитые молнии; и те, и другие равно погасают, как скоро на просветленном небе появится торжествующее солнце. В утреннем рассвете видели ту же самую борьбу света и тьмы, что и в весенней грозе, и вот почему (88) стоглазый Аргус погиб от руки Гермеса, как гибнут демоны-тучи под ударами громовержца. С нашими преданиями о вие и тех страшных черепах, из которых глядят пожигающие очи, родственно греческое сказание о голове Медузы: это была одна из трех сестер Горгон (от санскр. garj -- рыкать, выть, греметь)[415]; всякий, на кого упадал ее взор, делался жертвою смерти (= превращался в камень); Персей отсек Медузе голову, и голова эта явилась потом на щите Афины, воинственной богини-громовницы[416].
Под влиянием метафорического языка глаза человеческие должны были получить таинственное, сверхъестественное значение. То, что прежде говорилось о небесных очах, впоследствии понятое буквально -- перенесено человеком на самого себя. Знойный блеск солнечного ока производит засуху, неурожаи и болезни; сверкающие взоры Перуна посылают смерть и пожары: та же страшная сила усвоена и человеческому зрению. Отсюда родилась вера в призор или сглаз, общая всем индоевропейским народам; у немцев против глазных очарований (entsehen -- сглазить) прибегали к предохранительному средству -- носили при себе лапу слепого крота[417]. "Дурной", "недобрый" глаз распространяет свое влияние на все, чего только коснется его взгляд: посмотрит ли на дерево -- оно тотчас засыхает[418]; глянет ли на свинью с поросятами -- она наверно их съест; полюбуется ли на выведенных цыплят -- и они суток в двое переколеют все до единого[419], и т. дал. Недобрый глаз влечет за собою болезни, убытки и разного рода несчастия, и такое действие его не зависит даже от воли человека. Недобрыми очами считаются: а) косые, b) выглядывающие из-за больших, нахмуренных бровей, с) черные (бойся черного да карего глаза; черный глаз -- опасный[420]) и d) глаза, чрезмерно выкатившиеся или глубоко впавшие[421]. Косые глаза придают лицу неприятное выражение; старинному человеку они напоминали солнечный закат, умаление дневного света, близящееся торжество нечистой силы. Потому слову прикос дается значение "сглаза" (оприкосить -- сглазить, оприкосливый -- боящийся дурного глаза, порчи; коситься на кого -- смотреть неприязненно); в заговорах просят защиты "от уроков и прикосов". Способностью зрения, по понятиям язычников, наделяли человека боги света и добра; с недостатком и еще более с отсутствием этого дара соединялась мысль о нравственном несовершенстве, лукавстве и злобе. Оттого косой употребляется в смысле дьявола: "косой те возьми!" Идти в прикос -- поступать нечестно, лукавить; на косых быть -- не ладить[422]; сравни: кривой (с одним глазом) и кривда, кривость -- неправда, зло, обида; стемнеть -- ослепнуть и потёма -- скрытный, лукавый человек; обморочить -- обманывать, обомарот -- обманщик, омморок -- бранное слово[423]; малор. завязать свет ( = очи) -- сделать кого несчастным[424]. Между другими зловещими приметами издревле признавалась и встреча с слепцом[425]. Еще теперь слепота нередко (89) принимается за верный признак связей с нечистою силою: от слепого знахаря ограждаются заклятиями; о нечуй-траве рассказывают, что ее могут находить только слепые от рождения -- в глухую полночь под Васильев вечер, когда нечистые духи, гуляя по рекам и озерам, разбрасывают эту волшебную траву[426]. Литовцы называют черта akiatis -- слепой[427]. Чистый и всеми обожаемый Бальдур, по сказанию Эдды, погиб от слепого Гёдра (Hodr), т. е. зимние туманы (= тьма, слепота) похитили блеск солнца[428]. Нахмуренные брови, как метафора потемняющих небо облаков, и глаза, светящиеся из-за этих бровей -- из глубоких впадин, или глаза черные, навыкате, яркий блеск которых особенно живо напоминал молнию (припомним выражения: "сверкающий взор", "молниеносный взгляд", "метать стрелы из глаз"), должны были получить тот же демонический характер, какой обыкновенно соединялся с тучами. У колдунов и ведьм, заправляющих грозами и бурями, по народному поверью -- "недобрый" глаз[429]. Немецкие саги человеку с густыми, сросшимися бровями приписывают необычайное могущество: по своей воле он может высылать из себя духа (эльфа = молния, см. гл. XXIV), который вылетает из бровей в виде бабочки и причиняет смерть сонному врагу[430]; по сербскому преданию, в виде бабочки вылетает злой дух из ведьмы. У поляков рассказывается следующая любопытная повесть: жил-был пан, и были у него недобрые очи. Беда тому, на кого он посмотрит -- непременно заболеет и даже умрет; от его взглядов засыхали деревья и на воде поднималась буря. Все люди бежали от него. Пан остался один; с отчаянья он вырвал свои очи и зарыл их в землю. Когда впоследствии слуга откопал зарытые очи, они горели, как две свечи в ночном мраке, и едва свет их коснулся его лица -- слуга вздрогнул и упал бездыханный[431]. Недобрые глаза считаются завистливыми, потому что зависть невольно обнаруживается во взорах, пристально обращенных на предмет желания; почему зариться означает: сильно желать, завидовать, зазорный -- завидливый; глаза разгорелись, т. е, жадно смотрят; "у него черный глаз" = он полон зависти[432].
И сон и смерть равно смежают очи, равно лишают их дневного света. Признанные в мифических представлениях как родные братья. Сон и Смерть дали обильный материал для сравнения естественных явлений природы с спящим и умирающим человеком. Мы уже указали, что в закате солнца предки наши усматривали его сон, а в восходе -- пробуждение; но рядом с тем существовало и другое воззрение, будто солнце, нарождаясь ежедневно, восходит поутру прекрасным младенцем, мужает в полдень и к вечеру умирает дряхлым стариком (см. ниже стр. 92).
Очевидная для всех аналогия небесного света с светом обыкновенного огня повела ко многим весьма знаменательным мифическим сближениям, которые главным образом и придали стихии земного огня священный характер. Солнце, луна, звезды, зоря и молнии противодействуют тьме под небесным сводом -- точно так же, как горящая лампада или свеча под домашнею кровлею. Язык роднит и отождествляет эти понятия: свет, светило, светок -- утренний рассвет, и светло -- огонь ("вздуй светло!"), свеча, светец -- ночник, рассветать -- зажечь лучину, светка -- (90) пламя зажженной лучины или сухих пней[433]; луч и лучина; всполох (сполоха, сполохи) -- северное сияние, и сполохи -- зарница, от старинного полох = поломя (пламя)[434]. Заходит ли солнце, закрывают ли его тучи, заслоняет ли что огонь -- все это обозначается одинаково: темень -- тучи, темниться -- смеркаться, темнить -- загораживать свечу[435]. В санскрите солнце называется "всемирное, или воздушное пламя", а огонь -- "солнце домов"[436]; сербское ватра -- огонь родственно с нашим ведро -- ясная погода, светлое небо, а солнце обзывают сербы огненным: "сунце огн евито"[437]. Вот основание, почему и солнце, и луна, и звезды в отдаленные времена язычества рассматривались, как небесные светильники, налитые горючим веществом и возжигаемые для освещения вселенной. Греки, даже в позднейшую эпоху процветания наук, считали солнце и луну -- телами, наполненными огненною материей, которая истекает из них через круглые отверстия; когда отверстия эти закрываются, тогда наступает солнечное или лунное затмение; к вечеру солнце погашается -- и наступает ночь, поутру оно зажигается снова -- и рождается день. О месяце и звездах говорили наоборот, что они возжигаются вечером и гасятся утром[438]. Между нашими поселянами существует поверье, в котором нельзя не признать отголоска глубокой древности, что каждое светило имеет своего ангела: один ангел носит по небу солнце, другие луну и звезды; вечером всякий ангел зажигает свою звезду, как лампаду, а перед рассветом тушит ее[439]. Звезды простой народ называет божьими огоньками; согласно с этим Виргилий дает им эпитет огненных, а Эдда утверждает, что они образовались из искр (feuerfunken), которые в начале мира излетели из Muspelheim'a, страны, противоположной царству туманов и облаков[440]. Таким образом Эдда сближает ночные звезды с блеском молний, рассыпаемых темными тучами. В русском языке до сих пор удерживаются выражения: "звезды зажглися, звезды погасли или потухли на небе". О месяце народная загадка говорит: "за морем (или: на небе) огонь добро-ясно горит"[441], а поэты продолжают называть луну "ночною лампадою". В одной песне тоскующая девица умоляет Бога засветить на небесах восковую свечу, чтобы ее милый мог переправиться через Дунай-реку[442]. Старинное поучение уверяет, что солнце, луна и звезды сотворены Богом "из невещественного, рекше: негасимого огня"[443]. "Что без огня горит? -- спрашивает народная загадка и отвечает: солнце[444]; а сказки повествуют, как ходил добрый молодец к Солнцевой матери за разрешением заданных ему вопросов и как вынужден был спрятаться в ее теремах под золотое корыто, чтоб не сожгло его солнце, воротившееся из дневного странствования[445]. Сербские загадки изображают солнце мировым светильником: "jедна чаша масла свему свjету доста" или "jедна груда воска циjелому свиjету доста"[446]; в раскольничьих книгах находим такое определение: "ли(91)цо божие -- свеча горит перед образом", а по свидетельству стиха о голубиной книге: "солнце красное от лица божьего"[447], и на Украина думают, что Бог "свитлость свою огнем доточив"[448]. В Беовульфе солнце названо всемирною свечою -- woruld-candel[449]. Финны принимают это светило -- за золотое кольцо, в котором заключена огненная материя[450]. Эстонцы рассказывают, что прадед богов, создавши вселенную, поручил своей дочери (Вечерней Зоре) принимать по вечерам солнце и хранить его огонь в продолжение ночи, а сыну (Утру, утренней зоре) при наступлении дня снова возжигать светильник солнца и отпускать его в обычный (дневной) путь[451]. Литовцы возжжение восходящего солнца приписывают утренней звезде Auszrine, как видно из слов песни: "милое солнышко, божья дочка! кто тебе утром раскладывает огонь, а вечером стелет ложе? -- Денница раскладывает огонь, Вечерница (Wakarine) стелет ложе". В другой песне девица ищет свою пропавшую овечку: пошла спрашивать к Деннице -- Денница сказала: я должна поутру разводить солнцу огонь; пошла к Вечерней Звезде -- а та отвечала: я должна готовить вечером постель солнцу[452]. Словацкие сказки сообщают любопытное предание о странствовании гонимой мачехою падчерицы на вершину горы (= небо), на которой пылает огонь, а вокруг него сидят двенадцать Месяцев; каждый из них в свое определенное время в году занимает первое место, держа в руках правительственный жезл, и смотря по тому, какой Месяц властвует -- весенний, летний, осенний или зимний -- пламя горит то ярче, то бледнее, и вместе с тем то животворнее, то слабее влияет на производительность земли[453]. Костры, возжигаемые при солнечных поворотах, служили эмблемою небесного огня Дажьбога.
Молнии также уподоблялись горящим светочам. Народная загадка изображает "грозу" в такой поэтической картине: "гроб плывет, мертвец поет, ладон пышет и свечи горят"; гроб -- туча, песнь -- гром (см. ниже), свечи -- молнии. Блеск молний, по финском поверью, происходит от того, что Укко высекает огонь; как удар стали (кресала) рождает из кремня искру, так бог-громовник высекает огонь (крес) из скалы-тучи. Финны приписывают этому богу власть над огнем и наделяют его огненною рубашкою ( = грозовое облако) и такими же стрелами, мечом и луком[454]. То же огненное оружие дают славяне своему Перуну.
Понятие теплоты, соединяемое равно и с светилами и с огнем, обозначается в языке родственными словами: теплеть -- теплая погода, тепло (тяпло, типлышко) -- горячий уголь, огонь: "вздуй тепло!" тепленка -- огонь, разведенный в овине; теплить -- протапливать овин; теплина -- теплое время и огонь, зажженная лучина; степлиться -- о воде: согреться от лучей солнца, и об огне: гореть; о звездах говорят, что они теплятся = светят[455]. Слово печет -- в Архангельской г. употребляется вместо светит[456]. С светом и теплотою первобытные народы связывали идею жизни, а с отсутствием того и другого -- идею смерти. При вечернем закате, при наплыве туч и во время затмений солнце казалось потухающим; а когда огонь гаснет -- это и есть для него смерть. В области, словаре гасить означает: истребить, уничтожить. (92) Ночь, санскр. nakta от корня пас -- perire, interire, т. е. время, когда день умирает[457]; нем. untergehen значит: заходить, садиться солнцу, и погибать. Отсюда возникло: во-первых, уподобление жизни -- возжженному светильнику, а смерти -- потухшему (смотри главу XXIV), и во-вторых, уподобление восходящего, утреннего солнца -- новорожденному ребенку, а заходящего, вечернего -- умирающему старцу. В Ведах встающее поутру Солнце (Arusha) представляется прекрасным младенцем, а Утренняя Зоря -- богинею, которая каждый день снова нарождается[458]; у греков Зоря называлась Протогенея -- перворожденная, и Солнце рассматривалось, как сын, рождаемый Небом и Зорею (или Ночью). Сербская песня заставляет молодца будить на рассвете свою любу: "устан', срдце, родило сесунце!"[459] Герой чешской сказки, посланный к Деду-Всеведу за тремя золотыми волосами, приходит в золотой дворец. Там встретила его вещая старуха (судица) и сказала: Ded -- Vseved je muoj syn -- jasne Slynce: rano je pacholatkem, v poledne muzem a vecer starym dedem". Вечером прилетело в светлицу западным окном Солнце -- stary dedecek se zlaton hiavou; после ужина склонило оно голову на колена к матери и заснуло. "К ranu strhl se zas venku vitr a ra kline sve stare maticky probudilo se, misto star cka, krasne zlatovlase dite bozi Slunecko, dalo matce s Bohem a vychodnim (восточным) oknem vyietelo ven"[460]. В сказках словацкой и венгерской добрый молодец отправляется к Солнцу и спрашивает: зачем оно к полдню подымается все выше да выше и греет сильнее и сильнее, а к вечеру спускается все ниже да ниже и греет слабей и слабее? "Эх, милый! -- отвечало Солнце, -- спроси у твоего господина, отчего он со дня рождения все более и более вырастал в теле и в силах и отчего в старости ослабел и пригнулся к земле? То же самое и со мной: моя мать каждое утро рождает меня прекрасным младенцем и каждый вечер хоронит хилым стариком"[461]. Русская загадка говорит о "дне": "к вечеру умирает, к утру оживает"[462]. Чешск, "ze mne since zapada" -- уже близится моя смерть.
Дневное движение солнца играло весьма важную роль в древнейших верованиях, отголосок которых замечаем в доселе уцелевшем пристрастии раскольников к церковным выходам (с Евангельем и дарами) посолонь и в некоторых народных обычаях и приметах. На свадьбах жених и невеста, их родичи и гости выходят из-за стола "по солнцу"[463]; купленную скотину покупщик трижды обводит около столба "по солнцу", чтобы она пришла к нему на счастье[464]; гадая о чем-нибудь, подымают на пальцах ржаной хлеб и смотрят: в какую сторону станет он вертеться? если "по солнцу" -- задуманное сбудется, и нет -- если "против солнца"[465]. Солнечным движением определились страны света: а) восток (области, веток, сток) от глагола теку -- иногда заменяется словами всход и солновосход, из которых последнее означает также "утро"[466]. Это сторона, где рождается солнце, откуда несет оно дневной свет и жизнь миру, и потому сторона -- счастливая, благодатная. Сербы говорят: "солнце на восход, а Бог на помощь!" Пословица: "взойдет солнце и к нам на двор" у всех славян употребляется в смысле: будет и нам счастье! (см. выше стр. 19). На восток (93) обращались и продолжают обращаться с молитвами и заклятиями; заговоры большею частию и начинаются этою формулою: "на заре было на утренней, на востоке красна солнышка". На восток строятся храмы; в старину покойников полагали лицом к востоку -- в ожидании великого утра всеобщего воскресения мертвых, знамением которого служил ежедневный восход (= пробуждение) накануне почившего солнца[467]. "Зашедшю солнцю, говорит памятник XII века, не достоит мертвеца хоронити, но тако погре(б)сти, яко еще высоко: то бо последнее видить солнце до общего воскресения"[468]. В волошских же деревнях не хоронят никого до полудня, потому что родные желают направить душу усопшего в загробный мир вместе с отходящим на покой солнцем[469]. С востоком соединялось представление рая, блаженного царства вечной весны, неиссякаемого света и радостей. Наоборот, b) запад (от глагола: западать) называют заход и солносяд и связывают с ним идею смерти и ада, печального царства вечной тьмы. Где умирало солнце, туда -- казалось древнему человеку -- удалились и все усопшие предки, там ожидает судьба и его по смерти. В поучительном слове Кирилла Туровского читаем: "и потом сведет ю (душу умершего) в пропасть, идеже затворены суть душа(и) грешных от века, показаеть ей места, идеже им мучитися, понеже мука далече мира есть на западе"[470]. По сказанию Иосифа Волоцкого о ереси жидовствующих, новгородский архиепископ Геннадий приказал посадить уличенных еретиков на коней -- лицом к лошадиным хвостам, "яко да зрят на запад в уготованный им огнь"[471]. В послании другого новгородского архиепископа -- Василия сказано, что рай был насажден на востоке, "а муки и ныне суть на западе"[472]. Любопытна народная примета: когда корова принесет теленка, то прежде всего обращают внимание, как он лежит: если голова его обращена к востоку -- теленок вырастет, а если на запад -- то непременно падет[473], с) Юг крестьяне называют солнопёк (солнопечный -- знойный, солнопека и пекунство -- место, открытое для солнечных лучей) и полдень: это сторона, где полуденное солнце блестит наиболее ярким светом и откуда веют теплые весенние ветры. Паисиевский сборник (в "слове св. Григория"), указывая на требы, совершаемые огню, как эмблеме солнца ("огнь творит спорыню, сушит и зреет" нивы), прибавляет: "того ради окаяннии полуден чтут и кланяються на полд(е)нь обратившеся"[474]. d) Север же -- сторона холодных ветров, зимней вьюги и ночного мрака; на областном языке она называется полночь и сивер; сравни с словами: сиверко -- холодно, сивер и сйверик -- холодный, резкий ветер, сиверка -- ветреная, сырая погода[475]. Как восток противополагается западу, так юг -- северу; подобно западу, север в народных преданиях представляется жилищем злых духов; по поверью, не должно ставить ворот на полночь, не то нечистая сила выживет из дому[476].