(2) Намёкъ на длинныя предисловія къ комедіямъ, изданнымъ Лукинымъ.
(3) Выраженіе, часто-встрѣчаемое въ комедіяхъ Лукина.
(4) 1769 г. стр. 132--3.
"Смѣсь" съ насмѣшливою откровенностью увѣряетъ, что въ обѣихъ комедіяхъ Лукина много пустыхъ словъ и въ награду за то очень-мало смысла, что "sage étourdi" обратился у него изъ разумнаго повѣсы въ несноснаго враля; что трагедія Козельскаго "самая несчастная", что въ ней нельзя похвалить ни единаго стиха и что, наконецъ, самъ авторъ едва-ли ѣзжалъ на Пегасѣ {Стр. 69, 163--4.}.
"Адская Почта" напечатала такой разсказъ объ одномъ сочинителѣ комедій, въ которомъ видно намѣреніе представить Лукина. "Онъ (говоритъ "Почта"), бранятъ всѣхъ комедіантовъ, утверждая, что они портятъ комедіи, не представляя оныя такъ, какъ надобно. Ему, съ нимъ разговаривающій, сказалъ, что наши комедіанты въ томъ невиноваты, что имъ дурнаго сочиненія хорошимъ представить не можно, что здѣшніе нѣкоторые актеры и актрисы дѣлаютъ честь нашему театру и что, конечно, онъ за то ихъ возненавидѣлъ, что здѣшній, весьма хорошій актеръ (Дмитревскій), съѣздивъ въ Парижъ, пріѣхалъ еще лучшимъ, а онъ, будучи неудачливымъ сочинителемъ, возвратился изъ Парижа {См. статью Пыпина въ "Отеч. Зап." 1853 г. No 8, стр. 63--66.} худшимъ авторомъ, нежели какъ былъ "прежде. Ты лжешь, съ гнѣвомъ отвѣчалъ сей авторъ, у меня есть піеса, которую и Мольеръ бы похвалилъ, или бы еще оной позавидовалъ, если бы былъ живъ... Потомъ, вынувъ изъ кармана свое сочиненіе, съ такимъ восхищеніемъ, шумомъ, крикомъ, бѣшенствомъ, воздыханіемъ и хохотаніемъ оное читалъ, что, если бы то было въ Англіи, то посадили бы его въ шальной домъ. Прочетши нѣсколько "явленій, привелъ въ великій смѣхъ съ нимъ спорящаго. Тогда сей авторъ сказалъ смѣющемуся: ты глупъ, ничего не смыслишь, вкуса въ театрѣ не знаешь, сочинять не умѣешь, театральныя правила тебѣ неизвѣстны. Соперникъ его, видя, что такой чрезвычайный жаръ требуетъ охлажденія, вылилъ ему въ глаза стаканъ воды..." {Стр. 155--7.}. Трудно повѣрить въ наше время возможности подобныхъ сценъ; но если въ литературѣ допускались брань и личности, нарушавшія всѣ приличія, то до чего могло довести раздраженное самолюбіе писателей, при ихъ враждебныхъ встрѣчахъ въ обществѣ?
Въ защиту Лукина "Всячина" стала, вопреки Храповицкому, утверждать, что, при тогдашнемъ состояніи просвѣщенія гораздо-полезнѣе поощрять литераторовъ и переводчиковъ, нежели строго критиковъ ихъ, и что ради двухъ или трехъ непривычныхъ выраженій, нельзя признать весь переводъ дурнымъ {"Всякая Всячина" стр. 46.}? Эта аполлогія вызвала возраженіе Сумарокова (въ журналѣ "И то и сё"), который, какъ извѣстно, сильно неладилъ съ Лукинымъ; онъ настаивалъ на той мысли, что труднѣе критиковать со вкусомъ, нежели сочинять безъ всякаго вкуса, и что просвѣщеніе у насъ вовсе не въ такомъ печальномъ положеніи, какъ думаетъ господинъ защитникъ; ибо ѳеофановы проповѣди, похвальное слово императрицѣ Елизаветѣ и нѣкоторыя строфы Ломоносова, проповѣди псковскаго и тверскаго архіереевъ и троицкаго архимандрита не показываютъ "парнасскаго младенчества въ Россіи", и одобреніе худымъ писателямъ, хотя бы и молодымъ, ненужно. Въ комедіяхъ же Лукина погрѣшности не мелкія, а самыя крупныя и непростительныя.
Но этимъ не кончились литературныя истязанія Лукина; насмѣшки надъ нимъ продолжались и въ 1770 году. Издатель "Пустомели", осмѣивая современныя трагедіи и комедіи Лукина, совѣтуетъ такъ распорядиться съ музами: "Плаксивую Мельпомену одѣнь въ платье изъ "трагическихъ листовъ; въ одну руку дай ей чернилицу съ перомъ -- вмѣсто кинжала, а другою прикажи чаще размахиваться, бить себя по лицу и безпрестанно кричать: ахъ, увы, погибло все!... Талію -- о! эту насмѣшницу надобно хорошенько помучить; до сего времени она всѣхъ осмѣивала, но ты сдѣлай такъ, чтобы всѣ на нее глядя смѣнились. Платье сшей ей гаерское, въ руку вмѣсто маски дай ей вызолоченный пузырь съ горохомъ и заставь читать Л** (Лукина) комедіи, которыхъ она терпѣть не можетъ и которыя ее, конечно, измучатъ". Въ другомъ мѣстѣ издатель "Пустомели" дѣлаетъ такой отзывъ о произведеніяхъ Лукина: "Если когда-нибудь тебѣ, читатель, случилося быть въ бесѣдѣ съ пустомелею, который безпрестанно болтаетъ, а самъ никого не слушаетъ, или... наконецъ, со стихотворцемъ, который ровняетъ себя со славными Россійскими писателями и говоритъ только о чищеніи Россійскаго языка, похвалу себѣ и хулу другимъ, и которое чищеніе разумные люди называютъ порчею Россійскаго, безъ порчи прекраснаго нарѣчія, и такъ если господинъ читатель съ сими людьми когда-нибудь бывалъ, такъ ты знаешь: каковы они несносны, таковъ-то несносенъ былъ я самъ себѣ (задумавъ трудное предпріятіе издавать журналъ), или еще столько, сколько несносны Таліи Л** (Лукина) комедіи" {Стр. 13--17, 90--91. Указаніями "Пустомели" г. Пыпинъ не воспользовался при составленіи своей статьи о Лукинѣ.}.
Чулковъ, нападая на дурныхъ переводчиковъ, въ то же время замѣчалъ, что появилась мода выдавать переводы за сочиненія оригинальныя; писатели болѣе думаютъ о минутномъ успѣхѣ, нежели о дѣйствительной славѣ; "они таскаютъ изъ разныхъ сочиненій и выдавая оныя "подъ своимъ именемъ, ни мало не страшатся быть уличены въ похщеніи чужаго добра" {Недѣля 5, 41.}.
Въ избранную нами эпоху драматическія произведенія, составлявшія репертуаръ столичныхъ театровъ, большею-частью были переводныя, или передѣланныя съ французскаго языка; вездѣ было подражаніе произведеніямъ такъ-называемой псевдоклассической школы и весьма-мало оригинальности: герои и героини трагедій сопровождались непремѣнными наперсниками и наперсницами; въ комедіяхъ пронырливые и бойкіе слуги и служанки разсуждали, острили и заправляли всѣмъ дѣйствіемъ съ истинно-французскою свободою; всѣ условные сценическіе пріемы соблюдались строго. Особенною славою въ это время пользовались драматическія произведенія Сумарокова и сценическій талантъ актёра Дмитревскаго, который игрою своею исторгалъ общую дань удивленія. "Смѣсь" говоритъ о немъ, какъ о первомъ русскомъ артистѣ, достойномъ соперникѣ Гарика и Лекеня; къ этому она присоединяетъ, что Дмитревскій въ трагедіяхъ не только равнялся по таланту своему съ Лекенемъ, но даже превосходилъ его силою любовной страсти, въ чемъ будто признавались и сами французы. Чтобъ сдѣлаться Дмитревскимъ, надо (по словамъ "Смѣси") родиться актёромъ; когда онъ являлся въ роли "Мизантропа", то, глядя на его игру, ни о чемъ болѣе нельзя было думать, какъ только о Мизантропѣ. Въ честь Дмитревскаго въ этомъ журналѣ напечатано слѣдующее четверостишіе:
Dmitrewsky, des talens possédant l'avantage,