-- Не хочеться мені уставать, -- проговорил он, -- щось я утомився, так би і кабанував цілісінький день. Нехай приносять самовар, а прийдеш -- сам -- і зробиш чаю.
Я согласился и вышел.
Возвращаюсь минут через двадцать. Тарас Григорьевич был одет. За столом сидел какой-то юнкер, пил чай и подливал себе в стакан рому из графинчика, поданного услужливым номерным.
-- От нам бог і гостя послав, -- сказал мне Шевченко.
Юнкер счел нужным мне отрекомендоваться. К нам часто являлись посетители, но при взгляде на последнего у меня возникло какое-то темное подозрение, что посетитель этот был привлечен не собственно желанием познакомиться с украинским поэтом, а с другой целью. Но я старался быть как можно приветливее. Юнкер рассказал несколько анекдотов, давно уже известных, и когда не оказалось более рому, он, громко кликнув номерного, приказал подать еще графинчик. Мне это не понравилось, и смущал меня не лишний полтинник, но перспектива сообщества с неизвестным господином, который с окончанием второй порции рома мог сделаться невыносимым. Напившись чаю, юнкер отозвал Шевченка в сторону и что-то шептал минуты две, потом раскланялся и вышел.
-- Дай мені три карбованця (рубля), -- сказал мне несмело Тарас, смотря на меня с своей добродушной улыбкой, и по лицу видно было, что он готов рассмеяться.
-- Вероятно, тому? -- спросил я тихо, указывая на дверь.
Он махнул рукою. Я достал денег. Шевченко взял шапку и вышел. Возвратясь, он рассказал мне, что юнкер, войдя к нам в No и отрекомендовавшись, признался ему, что проиграл казенные деньги и просил одолжить ему пять рублей, не пополнив которых, он мог ожидать больших неприятностей. Тарас Григорьевич по мягкосердию тронулся его положением как молодого мальчика и обещал помочь, пригласив напиться чаю. Но когда гость, осушив графинчик рому, потребовал другой, то, несмотря на это похвальное служение Бахусу, Тарас решился уменьшить пожертвование и дал три рубля, примолвя мне только шутливо, чтоб я не рассказал В. А. Закревскому, который мог обидеться за такое равнодушие к истинному мочемордию. Он никогда не отказывал просящим, и бывали времена, когда у нас общий капитал понижался до нескольких гривен. Тарас Григорьевич брал всегда мелкую монету для раздачи милостыни. Участье к нуждам и беде других приводило его иногда к самым наивным сценам, и это еще более располагало каждого к его личности. Иногда, впрочем, после наглого обмана, вытаскивавшего у него последние деньги, он сердился и давал слово быть осмотрительнее; но какая-нибудь новая попрошайка, искусно скорченная мина, жалобный голос -- и Тарас не выдерживал. Разумеется, уважая подобное направление, я никогда не говорил ему об этом, потому что не производить же следствия, стоит или не стоит подать милостыню; но многие знакомые из участия советовали Шевченко беречь свои финансы.
-- Я і сам знаю, -- отвечал он, -- та нехай лучче тричі одурять мене, а все-таки учетверте подам тому, хто справді не бачив, може, шматка хліба.
Мы в Нежине не скучали, но, несмотря на всеобщее радушие, на присутствие прелестной М. С. К[ржисевич], известной тогда красавицы в Малороссии, кружившей всем головы, решились оставить город, в котором не было дела, и поселиться в Чернигове, где имелись в виду интересные древности. После бала, в субботу, полусонные выехали мы из Нежина и прибыли на другой день под вечер в Чернигов. Надремавшись в дороге, мы уже не ложились спать, а, пообедав, отправились в благородное собрание, где с утра еще собрались на folle journИe 1. Нам чрезвычайно интересно было войти в общество, где не предвиделось ни души знакомой, и Тараса в особенности занимала мысль -- не пристанет ли к нему кто-нибудь за шапочку. Никто, однако же, не пристал, я неожиданно встретил двух старых товарищей, и скоро весть о Шевченко разошлась по зале. Но Тарас Григорьевич, познакомясь с несколькими своими почитателями, вскоре уехал, и они где-то провожали масленицу. Я оставался в собрании до конца. Общество было небольшое, но приятное, за исключением немногих личностей, которые обыкновенно водятся во всех городах и служат необходимой принадлежностью каждого собрания. На другой день я проснулся первый, не думая будить товарища, сделал себе чаю и, не помню уже отчего, мне пришла фантазия описать в стихах вчерашний бал, дав название цветов и растений всему прекрасному полу. Когда проснулся Шевченко и я прочел ему свое стихотворение, оно понравилось ему до того, что, заставив меня повторить, он тотчас же присел к столу, взял карандаш и на полях сделал иллюстрацию, сколько мог запомнить иную личность. Разумеется, сходства не было, потому что в час времени не мог же он разглядеть незнакомых физиономий; но было много комизма в фигурах иных растений, особенно смешно вышли капуста, пион, морковь и т. п. Тарас Григорьевич необыкновенно усердно занялся делом и принял его близко к сердцу.