Прошло нѣкоторое время, когда послышались въ корридорѣ шаги, бѣготня и звонъ связки ключей. Я слышалъ какъ втыкались въ двери другихъ келій ключи и они отворялись, и шествіе это производилось подрядъ во всѣ отдѣльныя помѣщенія. Вотъ и до меня очень скоро дошла очередь. Ключъ всунутъ былъ не вдругъ, казалось, ошибкой не тотъ, потомъ щелкнула крѣпкая пружина замка, дверь отворилась настежь: въ нее вошелъ толстый, старый генералъ, въ сопровожденіи двухъ офицеровъ и служителей: "Что вы?-- Какъ живете, все-ли благополучно?-- Все ли имѣете? Я комендантъ крѣпости". (Это былъ генералъ Набоковъ).-- "Мнѣ очень холодно, прикажите затопить печь" -- отвѣтилъ я. Тогда отдано было, съ гнѣвомъ, приказаніе, затопить немедленно печи вездѣ, "чтобы не жаловались болѣе на холодъ". Съ этими словами онъ вышелъ со своей свитою и я остался вновь одинъ, запертый на ключъ. Таково было быстрое посѣщеніе генерала!-- А другія всѣ нужды? "Все ли я имѣю"?-- у меня ничего нѣтъ! Ни воды, ни пищи, я не умывшись съ утра... Но кружка стоитъ для воды, стало быть, полагается вода и, вѣроятно, подадутъ какую-нибудь и пищу. Черезъ нѣсколько времени все вновь утихло и затѣмъ вскорѣ вновь раздались хожденія съ отмыканіемъ дверей: и вотъ растворилась и моя дверь и въ комнату мою быстрыми шагами вошелъ солдатъ съ посудой и, поставивъ ее на столъ, ни слова не сказавъ, поспѣшно вышелъ, и дверь захлопнулась на ключъ. Наверху посуды лежалъ большой кусокъ чернаго хлѣба, а подъ нимъ была миска съ супомъ и въ немъ лежали куски говядины. Не помню хорошенько, было ли еще отдѣльно какое мясо -- прошло 35 лѣтъ съ тѣхъ поръ и я совершенно забылъ. Помню только хорошо, что, несмотря на голодъ, я съѣлъ нѣсколько супа и хлѣба, до мяса же не прикоснулся. Причина тому отчасти лежала въ предыдущей моей жизни: уже болѣе трехъ лѣтъ какъ я оставилъ привычку ѣсть мясо, желая, по убѣжденію моему, сдѣлаться вегетаріанцемъ. "Человѣкъ, думалъ я, по природѣ своей, какъ физической, такъ и духовной, не можетъ быть поставленъ въ отдѣлѣ хищныхъ млекопитающихъ, а потому и употребленіе мясной пищи можетъ быть оправдано только недостаткомъ растительной пищи или извращеніемъ его природныхъ условій жизни. Физіологи, думалъ я, во многомъ ошибаются, а Cuvier, въ своемъ сочиненіи "Le règne anima", описывая, между прочимъ, зубы обезьянъ, говоритъ, что они. по виду своему, хищнѣе, чѣмъ зубы человѣка, а потомъ, говоря о ихъ пищи, замѣчаетъ, что онѣ питаются исключительно плодами, животную же пищу ѣдятъ только въ крайности, когда нечего ѣсть". Какъ бы то ни было, справедливо ли мое заключеніе или нѣтъ,-- этого я и теперь себѣ достаточно уяснить не могу, но это было мое личное убѣжденіе, и я въ такой степени былъ уже отвыкшимъ отъ мясной пищи, что она мнѣ была противна и безъ нея я былъ здоровъ и крѣпокъ силами. При такомъ особенномъ моемъ отношеніи къ выбору пищи, тюремный обѣдъ, поставленный передо мною на столъ, пришелся мнѣ очень не по вкусу, но я былъ голоденъ и черный хлѣбъ мнѣ былъ очень пріятенъ. Черезъ полчаса вновь вошелъ солдатъ и за нимъ дежурный офицеръ, котораго я настойчиво просилъ приказать мнѣ сейчасъ подать воды въ количествѣ достаточномъ для питья и для умыванія, а также я заявилъ и о необходимой надобности въ полотенцѣ. Кружка, стоявшая у меня на окнѣ пустою, была схвачена служителемъ и, наполненная водою, принесена обратно. Затѣмъ безъ лишнихъ словъ всѣ исчезли, принявъ остатки обѣда, кромѣ чернаго хлѣба, который былъ въ достаточномъ количествѣ, и оставленъ былъ мною у себя, затѣмъ я снова былъ накрѣпко захлопнутъ въ моемъ жилищѣ. Полотенце было обѣщано въ будущемъ. Оставшись одинъ, я сталъ умываться, съ помощью рта, и вытерся рукавомъ рубашки. Вскорѣ затѣмъ замѣтилъ я, что въ комнатѣ стало теплѣе и, приложивъ руку къ печной стѣнѣ, я убѣдился, что она нагрѣвается. Итакъ, я имѣю все, что нужно, хозяева тюрьмы дали мнѣ все, что они могли -- я сытъ, умытъ, одѣтъ и согрѣтъ.
-----
Такъ началась и потекла моя жизнь въ тюрьмѣ; дни смѣнялись днями; каждый день, по однообразію и бездѣлью, казался чрезвычайно долгимъ, недоживаемымъ до вечера; недѣли текли за недѣлями, и мѣсяцы, къ ужасу моему, стали смѣняться мѣсяцами. Ежедневно, первое время, два, а потомъ три раза отворялась дверь, ставилась и принималась пища; черный хлѣбъ сталъ моею любимою пищею и его было у меня всегда достаточно. Въ первое время я настойчиво требовалъ большаго противу обыкновенно приносимаго количества воды для мытья и питья, но послѣ это дѣлалось уже и 0езъ моего докучливаго напоминанія; полотенце было мнѣ дано тоже. Бѣлье изъ грубаго подкладочнаго холста, старое, состоявшее изъ длинной рубахи и чулокъ выше колѣнъ, въ видѣ мѣшковъ, подвязывающихся тесемками, смѣняемо было каждую недѣлю.
Однообразно текла моя жизнь, при монотонномъ переливѣ колокольнаго звона, каждыя четверть часа, на колокольнѣ Петропавловскаго собора. По временамъ однако же это однообразіе тюремной жизни и жестокая темничная тоска были нарушаемы чѣмъ-нибудь выходящимъ изъ ряда обыкновеннаго теченія, и всякое подобное, хотя бы и незначительное обстоятельство, освѣжало и развлекало меня. Объ этихъ особенныхъ пертурбаціяхъ, иногда сильно волновавшихъ меня, упомяну я въ хронологическомъ порядкѣ, насколько воспоминанія объ этихъ давно минувшихъ тяжкихъ дняхъ сохранились въ моей памяти. Но главное,-- что желалъ бы я описать и разъяснить, -- это мучительное, душевное, болѣзненное состояніе безвыходно и долго одиночно-заключеннаго, чувство жестокой темничной тоски, мрачныя мысли, преслѣдовавшія меня безотвязно, и по временамъ упадокъ силъ до потери голоса и изнеможенія. Я дни и ночи говорилъ самъ съ собою, и, не получая ни откуда впечатлѣній извнѣ, вращался въ самомъ себѣ, въ кругу своихъ болѣзненныхъ представленій.
III.
Я тогда только-что окончилъ курсъ въ петербургскомъ университетѣ кандидатомъ восточныхъ языковъ. Несмотря на окончаніе курса въ высшемъ учебномъ заведеніи и уже вполнѣ зрѣлый возрастъ, я былъ очень мало развитъ въ пониманіи самыхъ простыхъ и обыкновенныхъ для жизни вещей. По природѣ своей, я ненавидѣлъ зло, къ людямъ былъ очень довѣрчивъ и очень скоро сближался съ ними. Любилъ трудиться и составлять выписки изъ серьезныхъ общеобразовательныхъ сочиненій, но, не имѣя средствъ, большую часть ихъ покупалъ на толкучемъ рынкѣ и много времени проводилъ въ его книжныхъ рядахъ. Апраксинъ дворъ, въ былое время, вмѣщалъ въ себѣ особый отдѣлъ-ряды огромнаго склада книгъ самаго разнообразнаго содержанія. Гоненія на букинистовъ затрудняли это дѣло, а пожаръ, бывшій позже, окончательно разрушилъ этотъ драгоцѣнный книжный складъ. Тамъ находилъ я разнообразнѣйшія книги и, заплативъ за нихъ бездѣлицу, какъ сокровище, несъ къ себѣ домой. Произведенія знаменитыхъ поэтовъ, какъ русскихъ, такъ и иностранныхъ, были для меня самымъ лучшимъ чтеніемъ,-- я восхищался ими, бредилъ ими и, находясь внѣ занятій, дома и по улицамъ города твердилъ ихъ. Англійскій и итальянскій языки мнѣ были почти незнакомы и я старался изучать ихъ, и съ помощью лексикона и грамматики перекладывалъ на русскій языкъ пѣсни Петрарка на смерть Лауры. Лѣтомъ со страстью занимался я ботаникою и зоологіей, Atlas botanique Maout, Flora Deutschlands Kittel'я и régn-animal de Cuvier были моими настольными книгами. Медицинскія книги привлекали меня тоже и я съ увлеченіемъ читалъ Enoheiridium medicum Huffelland'а, Medecin populaire Raspail'я и описаніе анатоміи человѣческаго тѣла, составленное Загорскимъ. Астрономія Гершеля была прочтена мною съ большимъ любопытствомъ. Языкознаніе и сравнительное изученіе языковъ казалось мнѣ весьма интереснымъ; кромѣ европейскихъ языковъ, я былъ знакомъ съ языками латинскимъ, греческимъ, арабскимъ, персидскимъ и турецкимъ. По временамъ предавался я чтенію историческихъ монографій какого-либо періода времени, и исторія востока занимала меня не менѣе исторій европейскихъ народовъ. Съ жадностью стремился я пріобрѣтать себѣ познанія по всѣмъ отраслямъ наукъ (кромѣ философіи, политической экономіи и математики, которыя, въ то время, казались мнѣ слишкомъ утомительными). Событія 48-го года, происходившія въ Италіи, Франціи и Германіи, сильно интересовали меня. Соціальное ученіе Fourier, сочиненія его Le nouveau monde industriel, также различныя брошюры послѣдователей его Considérant, Toussenel'n и другихъ и популярнѣйшіе журналы того времени Almanach plialanstérien и болѣе ученый Phalange, увлекали меня нерѣдко до того, что я забывалъ все прочее. Большія сочиненія Fourier Theorie des quatre mouvements и Theorie de l'unité universelle были по временамъ просматриваеімы мною, но по дороговизнѣ я не могъ ихъ пріобрѣсть. Въ это время жизнь моя носилась въ какихъ-то идеальныхъ мечтаніяхъ, отчего и избранъ былъ мною факультетъ восточныхъ языковъ, чтобы уѣхать куда-то на дальній юго-востокъ. Петербургъ же со всѣмъ его разнообразіемъ жизни и множествомъ общественныхъ развлеченій, которыми я не имѣлъ ни малѣйшаго желанія пользоваться, казался мнѣ ничтожествомъ, въ сравненій съ привольною жизнью среди южной природы.
Таковъ я былъ, когда отъ меня потребовалось въ жизни первое серьезное испытаніе, совершенно иного рода, чѣмъ тѣ, которыя выдержалъ я въ университетѣ. Дѣло жизни, въ ея разнообразныхъ проявленіяхъ, есть высшая школа человѣка. Высокая доблесть терпѣть и безропотно, молчаливо и стойко переносить лишенія всякаго рода, никому не дается сразу, но пріобрѣтается, вырабатывается, болѣе или менѣе продолжительнымъ опытомъ, какъ въ общественной средѣ, такъ и въ отдѣльныхъ личностяхъ. Никто не свѣдущъ достаточно въ великой наукѣ жизни и только трудомъ, терпѣніемъ и опытностью не многими пріобрѣтается мудрость -- потому столько ошибокъ жизни, сожалѣній и упрековъ, которые людьми понимаются очень различно. И мои воспоминанія этого времени не безупречны, -- я разскажу все въ послѣдовательности.
Теперь прошло уже 35 лѣтъ, и я спрашиваю себя, въ чемъ же тогда состояла моя вина и за что былъ я такъ внезапно схваченъ, какъ преступникъ, и посаженъ въ крѣпость. Всякое дѣяніе человѣка можетъ быть оцѣнено различно, смотря по періоду времени, строю жизни, общественной средѣ и мѣсту, гдѣ оно совершается. То, что въ 49-мъ году вмѣнялось намъ въ вину и за что, послѣ восьми-мѣсячнаго одиночнаго заключенія, полевымъ уголовнымъ судомъ мы были приговорены къ смертной казни разстрѣляніемъ,-- въ настоящее время показалось бы маловажнымъ и незаслуживающимъ никакого преслѣдованія: у насъ не было никакого организованнаго общества, никакихъ общихъ плановъ дѣйствія, но разъ въ недѣлю у Петрашевскаго бывали собранія, на которыхъ вовсе не бывали постоянно все одни и тѣ-же люди; иные бывали часто на этихъ вечерахъ, другіе приходили рѣдко и всегда можно было видѣть новыхъ людей. Это былъ интересный калейдоскопъ разнообразнѣйшихъ мнѣній о современныхъ событіяхъ, распоряженіяхъ правительства, о произведеніяхъ новѣйшей литературы по различнымъ отраслямъ знанія; приносились городскія новости, говорилось громко обо всемъ, безъ всякаго стѣсненія. Иногда, кѣмъ-либо изъ спеціалистовъ, дѣлалось сообщеніе въ родѣ лекціи: Ястржембскій читалъ о политической экономіи, Данилевскій -- о системѣ Fourier. Въ одномъ изъ собраній читалось Достоевскимъ письмо Бѣлинскаго къ Гоголю, по случаю выхода его "Писемъ къ друзьямъ". Бѣлинскаго избавила только болѣзнь и преждевременная смерть отъ общей съ нами участи. Для порядка и предупрежденія шума отъ одновременныхъ разговоровъ и споровъ многихъ лицъ, Петрашевскій поручалъ кому-либо изъ гостей наблюдать за порядкомъ въ качествѣ предсѣдателя. На собраніяхъ этихъ не вырабатывались никогда никакіе опредѣленные проекты или заговоры, но были высказываемы осужденія существующаго порядка, насмѣшки, сожалѣнія о настоящемъ нашемъ положеніи. Что было бы впослѣдствіи -- конечно, неизвѣстно. Если и предположить, что, по истеченіи многихъ годовъ, могло бы образоваться общество, имѣющее цѣлью ниспроверженіе существующаго государственнаго строя, къ которому примкнули бы, можетъ быть, весьма многіе, то, во всякомъ случаѣ, можно почти навѣрно сказать, что, по новости и совершенной неопытности веденія такого дѣла, дѣйствія его были бы, въ раннемъ періодѣ обнаружены и дальнѣйшее его развитіе остановлено правительствомъ. Нашъ кружокъ, выражавшій собою современныя общечеловѣческія стремленія, былъ однимъ изъ естественныхъ передовыхъ явленій въ жизни народа и несомнѣнно оставилъ по себѣ нѣкоторые слѣды.
Число арестованныхъ, явно прикосновенныхъ къ этому дѣлу, хотя и казалось незначительнымъ, -- оно доходило до 100, можетъ быть и превышало это число, но мы не были какими-либо выродками, происшедшими самопроизвольно и внезапно, мы были произведенія образованнаго класса земли русской -- эндатическія растенія страны, въ которой мы рождены, а потому и оставшихся на свободѣ людей одинаковаго съ нами образа мыслей, намъ сочувствовавшихъ, безъ сомнѣнія, надо было считать не сотнями, а тысячами. Нашъ маленькій кружокъ, сосредоточивавшійся вокругъ Петрашевскаго въ концѣ 40-хъ годовъ, носилъ въ себѣ зерно всѣхъ реформъ 60-хъ годовъ.
Вечера Петрашевскаго, по содержанію разговоровъ, касавшихся преимущественно соціально-политическихъ вопросовъ, представляли большой интересъ для насъ и потому, что они были единственными въ своемъ родѣ въ Петербургѣ. Собранія эти продолжались обыкновенно до поздней ночи, часовъ до двухъ или трехъ, и кончались скромнымъ ужиномъ. Знакомство собственно мое съ Петрашевскимъ началось съ весны 1848 года. Онъ былъ человѣкъ лѣтъ 34, средняго роста, полный собою, весьма крѣпкаго сложенія, брюнетъ, на одежду свою онъ обращалъ мало вниманія, волосы его были часто въ безпорядкѣ, небольшая бородка, соединявшаяся съ бакенбардами, придавала круглоту его лицу. Черные глаза его, нѣсколько прищуренные, какъ бы проникали въ даль. Лобъ у него былъ большого размѣра, нахмуренный; онъ говорилъ голосомъ низкимъ и негромкимъ, разговоръ его былъ всегда серьезный, часто съ насмѣшливымъ тономъ; во взорѣ болѣе всего выражались глубокая вдумчивость, презрѣніе и ѣдкая насмѣшка. Это былъ человѣкъ сильной души, крѣпкой воли, много трудившійся надъ самообразованіемъ, всегда углубленный въ чтеніе новыхъ сочиненій, и неустанно дѣятельный. Онъ воспитывался первоначально въ лицеѣ, но, по своему рѣзкому поведенію, былъ оттуда исключенъ, послѣ чего поступилъ вольнослушателемъ въ петербургскій университетъ по юридическому факультету и, окончивъ курсъ, состоялъ на службѣ при министерствѣ иностранныхъ дѣлъ. Онъ имѣлъ большую библіотеку новѣйшихъ сочиненій, преимущественно по части исторіи, политической экономіи и соціальныхъ наукъ, и охотно дѣлился ею, не только со всѣми старыми своими пріятелями, но и съ людьми ему мало знакомыми, но которые казались ему порядочными, и дѣлалъ это по убѣжденію для общественной пользы. Онъ говорилъ мнѣ, что въ теченіе около 8 лѣтъ много людей перебывало у него и разъѣхались въ разные города Россіи и преимущественно въ университетскіе. Онъ давалъ читать всѣмъ просившимъ его и снабжалъ уѣзжающихъ книгами, которыя, по его усмотрѣнію, были полезны для умственнаго развитія общества. Вовсе не интересуясь общественными увеселеніями, онъ бывалъ повсюду: въ клубахъ, дворянскихъ собраніяхъ, маскарадахъ, съ единственною цѣлью заводить знакомства для узнанія и выбора людей. Утро проводилъ онъ большею частью въ чтеніи книгъ и въ составленіи какого-либо имъ намѣченнаго труда. Плодомъ такихъ занятій былъ извѣстный въ свое время напечатанный имъ словарь употребительныхъ въ русской рѣчи иностранныхъ словъ, въ которомъ разъяснялись въ особенности подробно слова, обозначающія извѣстныя формы государственнаго управленія. Таковъ былъ Михаилъ Васильевичъ Петрашевскій, окончившій жизнь свою 8 декабря 1867 г. въ Минусинскѣ Енисейской губерніи.