О прочихъ участникахъ нашего дѣла я не могу сказать ничего, по малому моему знакомству съ ними. Мы всѣ, кажется, жили, не помышляя о нашемъ единеніи, которое только и произошло послѣ претерпѣннаго нами бщаго несчастія.
Иногда онѣ которые изъ участвовавшихъ въ собраніяхъ Петрашевскаго собирались у H. С. Кашкина. Такихъ было немного и опредѣленныхъ дней для того не было. Собирались также у K. М. Дебу люди близко другъ другу знакомые. Свой особенный кружокъ, сколько мнѣ извѣстно, съ особымъ направленіемъ, составлялъ Спѣшневъ. какъ-бы соперничая съ Петрашевскимъ, и нѣкоторое время готовый устраниться отъ него, но Петрашевскій, видя въ этомъ ослабленіе общаго дѣла, сумѣлъ предупредить такое разъединеніе.-- Кромѣ этихъ, извѣстныхъ мнѣ кружковъ, вѣроятно, были и другіе, и образованіемъ такихъ кружковъ имѣлась въ виду пропаганда и распространеніе въ обществѣ правильныхъ понятій о настоящемъ нашемъ положеніи. Нѣкоторые изъ насъ вносили деньги, кто сколько могъ, на общую библіотеку, для выписки новѣйшихъ сочиненій по различнымъ отраслямъ знаній, при-чемъ вовсе не имѣлись въ виду однѣ запрещенныя какія-либо цензурою книги, но вообще въ этомъ отношеніи разницы не дѣлалось никакой. Всѣ мы вообще были то, что теперь называютъ либералами, но общественнаго союза въ какомъ-либо опредѣленномъ направленіи между нами не было и мысли наши, хотя выражались словами въ разговорахъ, и ими иногда пачкались, наединѣ, клочки бумаги, но въ дѣйствіе онѣ никогда не приходили. Между нами было нѣсколько человѣкъ, называвшихся фурьеристами, такъ назывались мы потому, что восхищались сочиненіями Fourier и въ его системѣ, въ осуществленіи его проекта организованнаго труда, видѣли спасеніе человѣчества отъ всякихъ золъ, бѣдствій и напрасныхъ революцій. 7-го апрѣля этого года (1849), въ день рожденія Fourier, былъ у насъ устроенъ въ память его banquet social. Обѣдъ былъ на квартирѣ А. И. Европеуса; портретъ Fourier въ настоящую величину, по поясъ, выписанный изъ Парижа къ этому дню, висѣлъ на стѣнѣ; насъ было и человѣкъ -- Петрашевскій, Спѣшневъ, Европеусъ, Кашкинъ, Конст. Дебу, И. Дебу, Ханьковъ, Ващенко, меньшой братъ Европеуса, Есаковъ и я. Обѣдъ былъ очень оживленъ и пріятенъ для всѣхъ; сказано было з рѣчи: Петрашевскимъ, Ханьковымъ и мною. H. С. Кашкинымъ прочтено было въ русскомъ переводѣ стихотвореніе Beranger "Les fous"; И. М. Дебу предложено было перевесть на русскій языкъ болѣе доступное для всѣхъ сочиненіе Fourier -- "Le nouveau monde inhustriel", которое, принесенное имъ, было тутъ же раздѣлено на части, и каждый взялъ себѣ часть для перевода. На обѣдѣ этомъ не было, однако же, самаго главнаго ревностнаго послѣдователя и талантливаго проповѣдника ученія Фурье -- Н. Я. Данилевскаго, впослѣдствіи извѣстнаго славянофила. Незадолго до моего знакомства съ Петрашевскимъ, читалъ онъ лекціи о системѣ Фурье, которыя сохранились въ памяти у всѣхъ присутствовавшихъ, и были, по словамъ слушателей, очень увлекательны. Ему извѣстно было о нашемъ обѣдѣ, и онъ обѣщалъ Петрашевскому быть, но обѣщанія своего не исполнилъ. Причины тому остались для насъ совершенно неизвѣстными и мы всѣ очень сожалѣли о его неприходѣ. Мы разошлись поздно вечеромъ. При выходѣ Петрашевскій задержалъ меня и двухъ Дебу и уговорилъ насъ сопровождать его къ Данилевскому, чтобы пристыдить его въ его ренегатствѣ. Былъ поздній часъ ночи и мы ѣхали на двухъ петербургскихъ гитарахъ -- дрожки того времени, на которыхъ садились верхомъ или бокомъ.
Я ѣхалъ съ К. Дебу и мы оба были того мнѣнія, что Данилевскаго слѣдовало оставить въ покоѣ. Желаніе Петрашевскаго было исполнено; мы прибыли на квартиру Данилевскаго,-- онъ жилъ, кажется, на Офицерской улицѣ. Петрашевскій разбудилъ его, вызвалъ его изъ спальни и въ нашемъ присутствіи упрекалъ -его въ неприбытіи. Не помню, что Данилевскій отвѣчалъ и какъ оправдывался, но при видѣ человѣка разбуженнаго и сконфуженнаго, я пожалѣлъ еще болѣе о моемъ участіи въ этомъ дѣлѣ, да и, кромѣ того, мы не имѣли никакого права упрекать его. Если онъ живъ, то я отъ всей моей души прошу у него прощенія въ этомъ неразумномъ моемъ поступкѣ.
Вотъ въ чемъ состояла вина такъ называемыхъ нынѣ петрашевцевъ или апрѣлистовъ, какъ я слышалъ это названіе отъ нѣкоторыхъ случайно встрѣчныхъ людей на Кавказѣ и въ Россіи, и впервые отъ графа Лорисъ-Меликова, во время проѣзда его чрезъ Сунженскую станицу съ плѣнникомъ Хаджи-Муратомъ, тогда бывшимъ въ чинѣ полковника при корпусномъ штабѣ. Въ дѣйствительности однако же ни то, ни другое изъ выше приведенныхъ названій не соотвѣтствовало разнообразію кружковъ сходившихся людей въ домѣ Петрашевскаго. Болѣе подходящимъ для насъ было бы названіе "русскихъ соціалистовъ" 1849 года, въ смыслѣ тогдашняго идеальнаго направленія различныхъ соціальныхъ ученій во Франціи. Наше возбужденное, какъ бы протестующее, состояніе и было настоящимъ отголоскомъ событій, совершившихся въ Европѣ въ 1848 году. Между прочимъ, находясь въ ссылкѣ, и даже позже, я неоднократно слышалъ престранныя о насъ мнѣнія, высказываемыя мнѣ, при встрѣчѣ, разными лицами, что заставляетъ меня полагать, что какіе-то злонамѣренные люди съ умысломъ распускали о насъ самые нелѣпые и позорящіе насъ въ народѣ слухи,-- быть можетъ, съ той цѣлью, чтобы уничтожить всякое къ намъ сожалѣніе и возстановить противъ насъ общественное мнѣніе,-- такъ, напр., говорили, что кружокъ Петрашевскаго состоялъ изъ "безбожниковъ", не признававшихъ ничего святого, что, будто бы, въ пятницу на Страстной недѣлѣ мы кощунствовали надъ плащаницею въ домѣ Петрашевскаго и тому подобныя нелѣпости! Люди, насъ судившіе или близко насъ знавшіе, были бы не менѣе, чѣмъ мы, удивлены этими слухами. Источникомъ ихъ, безъ сомнѣнія, могли быть только полное незнаніе или черная клевета.
IV.
Воспоминанія мои увлекли меня далеко за предѣлы тюрьмы, но мысли мои тогда безпрестанно возвращались къ этимъ, предшествовавшимъ заключенію, днямъ;-- то думалъ я о виновности нашей, въ отдѣльности для каждаго, то вспоминалась мнѣ мнѣ моя родная семья -- братья, сестра, старушка-тетушка, которые были напуганы ночью и глубоко огорчены моимъ, внезапно совершившимся, арестомъ. Мнѣ вспоминались они вмѣстѣ собравшимися, горюющими е случившемся, оплакивающими меня, какъ погибшаго, навсегда исчезнувшаго изъ нашего родного кружка. Слезы текли невольно изъ глазъ и, обращаясь къ каждому изъ нихъ, я жаловался на судьбу, мысленно обнималъ и прощался съ каждымъ: "Кончилась жизнь моя съ вами, миновали счастливые дни и долгіе годы моего съ вами житья, мои милые, мои дорогіе друзья! Останусь ли я живъ и, если уцѣлѣю отъ этого погрома, гдѣ я буду жить, и увижусь ли съ вами, и когда, и гдѣ?" Такъ говоря самъ съ собою, я плакалъ тихо, но горько; разлука съ ними, независимо это всего остального, казалась мнѣ великимъ горемъ, и прежняя свободная жизнь моя казалась мнѣ идеаломъ счастія, потеряннымъ раемъ. Не одинъ я, однако же, подавленъ былъ до слезъ приступами жестокой тоски,-- по временамъ, то съ одной, то съ другой отъ меня стороны слышенъ былъ плачъ въ кельяхъ заключенныхъ.
Промучившись еще день, не зная куда пріютиться, то становился я на окно, то ходилъ взадъ и впередъ въ моей клѣткѣ, безо всякихъ занятій; вращаясь все въ одномъ и томъ же кругу моихъ безотвязныхъ мыслей, ничѣмъ не перебиваемыхъ, дожилъ я до вечера: одиночество, бездѣлье, томленіе мучило меня. Нерѣдко садился я и на полъ и, сидя на колѣняхъ, закрывая лицо обѣими руками, я громко сѣтовалъ и плакалъ, затѣмъ, поспѣшно вставая, вскакивалъ на окно; минутно упиваясь воздухомъ у фортки, сходилъ съ окна, шелъ къ двери, садился на кровать, на табуретку и опять, лѣзъ на окно,-- такъ метался я, запертый въ тесномъ жилищѣ. Снова были слышны хожденія, звонъ ключей, отворялась дверь, приносима и принимаема была безмолвнымъ солдатомъ пища.
Наступила вторая ночь и на окнѣ моемъ зажглась снова сальная плошка. Она издавала особый запахъ съ копотью и видъ ея былъ мнѣ противенъ, я подошелъ къ окну и задулъ ее. Замученный, я легъ на кровать; спать хотѣлось, и я заснулъ, но отъ жесткой подушки и на покатомъ тюфякѣ я безпрестанно просыпался и перемѣнялъ положеніе. Такъ прошло не знаю сколько времени, какъ въ корридорѣ послышалось движеніе и разговоръ у моей двери. Потомъ я услышалъ стукъ въ окно двери и слова, обращенныя ко мнѣ: "Зачѣмъ потушили огонь?" -- я ничего не отвѣчалъ и старался забыться и заснуть, но въ скоромъ времени, однако же, я услышалъ звонъ ключей у моей двери; дверь отворилась и вошелъ дежурный крѣпостной офицеръ и сторожъ,-- мнѣ выговаривали за потушеніе свѣтильни и нарушеніе заведеннаго порядка. Плошка была снова зажжена и я остался одинъ. Въ эту ночь мнѣ не было холодно, но въ остальномъ она была такая же, какъ и предыдущая.
Въ эту ночь, кажется, мнѣ снился сонъ, котораго отдѣльныя картины сохранились у меня по сіе время въ памяти.
Мнѣ снилось мое жилище, въ Большой Морской, въ институтѣ восточныхъ языковъ (гдѣ я чиcлился студентомъ). Оно состояло изъ комнаты, выходившей въ общій съ другими жилищами корридоръ, во второмъ этажѣ большого дома (министерства иностранныхъ дѣлъ).