Въ праздничные дни, особенно въ длинные, зимніе вечера, мнѣ случалось быть свидѣтелемъ арестантскихъ забавъ. Изъ таковыхъ наиболѣе привлекали меня пляски и сказки. Ихъ попробую описать въ отдѣльности, насколько память моя не измѣнитъ мнѣ. Но я долженъ сознаться, что, замышляя это, я стою едва ли не передъ самой трудной задачей предпринятаго мною труда, и что только побуждаемый горячимъ желаніемъ записать хоть что-либо изъ видѣнныхъ мною этихъ удивительныхъ зрѣлищъ, я отваживаюсь прикоснуться къ описанію ихъ хоть въ самыхъ общихъ чертахъ. Эти невинныя развлеченія производили всеобщее оживленіе толпы, какъ бы ими вырывавшейся на свободу, людей, замученныхъ тяжкой неволей. Много забыто въ жизни, но не все.
Въ пляскѣ принимали живое участіе, какъ зрители, болѣе или менѣе всѣ арестанты, но помѣщеніе для этого зрѣлища было неудобное по тѣснотѣ пространства. Пляски производились въ среднемъ проходѣ -- въ болѣе глубокой части его, т.-е. во второй половинѣ отъ входа изъ сѣней, -- такъ что хорошо любоваться этимъ зрѣлищемъ могли только жители нижнихъ и верхнихъ наръ задней половины казармы, но пляски привлекали всѣхъ, и все свободное пространство на нижнихъ и верхнихъ нарахъ наполнялось всѣми живущими въ казармѣ. Освѣщеніе отъ маленькихъ лампъ было слабое, потому во всемъ отдѣленіи для плясокъ устраивалось оно помощью зажигаемыхъ камышевыхъ лучинъ. Высокіе тростники камышей, которыми топилась печь, приносимы были въ достаточномъ количествѣ, чтобы ярко освѣтить въ продолженіе небольшого времени темную, плясочную арену. Все готово. Ударили въ двѣ балалайки плясовую, но никто сейчасъ не выходилъ, тогда стали заохочивать, припѣвая подъ ладъ разныя слова:
Ой, вы наши молодцы, что стоите удальцы?
Выходите прогуляться, дать собой полюбоваться!..
Балалайки гремѣли громче, припѣвы съ разными присочиняемыми тутъ же словами продолжались.
Вотъ выступилъ одинъ, повидимому, старикъ, но съ первыхъ пріемовъ, какъ развернулся, сразу помолодѣлъ и заинтересовалъ всѣхъ. Онъ прошелся разъ -- два и остановился на своемъ прежнемъ мѣстѣ, поджидая... Балалайки бренчали. Насупротивъ его выходитъ одинъ изъ стоявшихъ -- тоже уже немолодой. Онъ выпрямился, подбоченясь и поднявъ голову, потопталъ ногами и бросился въ живую пляску; плясавшій прежде выступилъ снова, и, обмѣнявшись выходами нѣсколько разъ, они отошли въ толпу. Балалайки не переставали бренчать, лучины камышинъ дружно вспыхивали, подпѣвалы пѣли, присочиняя все разныя слова. Выходитъ юноша, какъ молодица -- маленькій ростомъ, "бѣлый, красивый, круглолицый,-- онъ въ кандалахъ! Вышелъ, сталъ, смотритъ на всѣхъ и задумался. При музыкѣ и пѣсняхъ, онъ встрѣченъ громкими возгласами привѣтствій, и подпѣвалы запѣли подъ ладъ балалаекъ:
Степа, Степа! Нашъ голубчикъ, нашъ плясунчикъ золотой!
(Это былъ вышеупомянутый юный Степанъ Колюжный).
Потоптавшись на мѣстѣ съ поднятой гордо головой, побренчавъ кандалами, онъ выскочилъ на середину арены и пустился выдѣлывать съ чрезвычайной быстротой и ловкостью своеобразныя, ему одному только свойственныя увертки -- выворачивая пятками, стуча каблуками, выкидывая впередъ то ту, то другую ногу и въ это время подскакивая, ударяя въ ладоши подъ колѣнами, то раздвигая ноги съ откинутой назадъ головой, то сближая ихъ вновь, онъ хлопалъ пятками и ладошами. Затѣмъ, прикидываясь усталымъ, изнеможеннымъ, опускалъ голову на грудь и вдругъ, подскакивая, выпрямлялся и пускался въ присядку. Музыка бренчала звонко, хоръ запѣвалъ, подхватывалъ:
Степа, Степа! Нашъ голубчикъ, нашъ плясунчикъ золотой!