"Намъ съ нимъ больше говорить нечего",-- продолжалъ князь Гагаринъ,-- "ему надо дать время одуматься; дѣло это касается его жизни. Вотъ, мы вамъ предлагаемъ писать все, что у васъ было.-- Ступайте!"
Мы вышли.-- Нечего не говоря, шелъ я, куда меня вели; представшая минутно моимъ удивленнымъ глазамъ картина уже вполнѣ наставшаго лѣта, перехода котораго съ весны я совсѣмъ не видѣлъ, и живительный воздухъ свѣтлаго майскаго дня исчезли для меня, и я захлопнутъ былъ снова тюремною дверью.
Замученный мѣсячнымъ тюремнымъ заключеніемъ, передъ судомъ, однако же, предсталъ я въ возбужденномъ состояніи и былъ сдержанъ въ моихъ отвѣтахъ, но когда остался я одинъ, самъ съ собою, слезы полились, и я заплакалъ, какъ никогда въ жизни со мною не случалось.
Отдавшись весь тоскѣ, я плакалъ горько, какъ вдругъ услышалъ, что ключъ воткнутъ былъ снова въ замокъ моей двери.-- Это остановило меня сейчасъ же. Дверь отворилась; вошелъ какой-то чиновникъ и, положивъ ко мнѣ на столъ бумагу, чернила и перо, обратился съ вопросомъ: "здѣсь 6 листовъ, довольно ли будетъ?-- Возьмите вашу бумагу и оставьте меня,-- сказалъ я ему. Онъ посмотрѣлъ на меня съ удивленіемъ и, не отвѣтивъ мнѣ ничего, ушелъ.
Не могу вспомнить я болѣе, что было со мною въ этотъ день, какъ прожилъ я его, но день этотъ былъ для меня одинъ изъ самыхъ мучительныхъ. На другой день я проснулся очень утомленный. Во снѣ преслѣдовали меня все тѣ же дневныя картины предшествовавшаго дня, смертная казнь, въ различныхъ ея видахъ, начала представляться мнѣ. Вспомнились мнѣ и разсказы, слышанные мною прежде о заключенныхъ въ казематахъ крѣпости.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Бумага лежала на столѣ,-- писать или не писать? Вопросы эти начинали все болѣе и чаще неотвязно преслѣдовать меня. "Они увеличиваютъ нашу вину; имъ представляется Богъ знаетъ что:-- тайное общество, заговоры!.. Если бы они знали въ дѣйствительности всю правду, то, можетъ быть, и успокоились бы!" Такія мысли начинали все чаще появляться и все болѣе упрочиваться въ моемъ мышленіи, и привели меня мало-по-малу къ тому заключенію, что лучше изложить имъ дѣло, какъ оно было въ дѣйствительности, упомянувъ объ обстоятельствахъ, которыя несомнѣнно должны быть имъ извѣстны, или не могутъ не быть узнаны изъ найденныхъ у насъ бумагъ. Нѣкоторые изъ насъ незадолго до ареста говорили, что хорошо бы все происходящее записывать, и одинъ изъ нихъ -- Ханыковъ -- человѣкъ самаго живого характера, котораго любимымъ дѣломъ было поддерживать связь между всѣми нами, имѣвшій огромный кругъ знакомства, уже принялся, какъ это было мнѣ извѣстно, за описаніе дѣятельности отдѣльныхъ кружковъ. Кромѣ того, А... агентъ 3-го отдѣленія, болѣе полугода посѣщать собранія Петрашевскаго. Онъ же былъ родственникъ Толя, который гораздо раньше былъ знакомъ съ Петрашевскимъ, чѣмъ я. Отъ него разузналъ онъ, безъ сомнѣнія, обо всемъ и предалъ его и насъ всѣхъ.-- "Мнѣ надо писать,-- говорилъ я,-- писаніемъ моимъ я не сдѣлаю ни малѣйшаго вреда никому изъ арестованныхъ, а, можетъ быть, даже кого-либо удастся оправдать или уменьшить вмѣняемую ему вину; Петрашевскаго, конечно, оправдать я не могу -- на немъ лежитъ вина всѣхъ насъ вмѣстѣ".
Что касается меня самого, то вопросъ этотъ казался мнѣ всего менѣе труднымъ: нечего болѣе и думать скрыть что-либо, а надо прямо, откровенно, разсказать все, признать себя виновнымъ и просить прощенія, -- такъ какъ смерть моя не принесетъ пользы никому, а жизнь я любилъ слишкомъ горячо, чтобы разстаться съ нею.
Такъ размышлялъ я, съ различными варіаціями, еще цѣлый слѣдующій день, а на третій утромъ сталъ писать.
И вотъ, написалъ, что Петрашевскій одинъ только и виновенъ, онъ одинъ только и дѣйствовалъ, желая измѣнить общественное мнѣніе, но дѣйствіе какимъ-либо насиліемъ никогда не было у него въ виду. Я поименовалъ тѣхъ лицъ, которыхъ видѣлъ арестованными, и выражалъ мнѣніе, что неправильно думать, что всѣ, посѣщавшіе собранія Петрашевскаго, были съ нимъ одинаковыхъ мыслей относительно политическихъ и соціальныхъ вопросовъ; что у Петрашевскаго собирались весьма различные люди и были не одни только осужденія настоящаго государственнаго порядка, но и горячіе споры въ защиту его. Одно посѣщеніе собраній Петрашевскаго никакъ не можетъ быть кому-либо поставлено въ вину. Наконецъ, окончивъ описаніе фактовъ, вмѣняемыхъ намъ въ общую вину, я перешелъ къ подробному изложенію объ участіи моемъ въ этомъ дѣлѣ и, признавая себя виновнымъ письменно и мысленно, я написалъ, по правдѣ сказать, о себѣ много лишняго, чего бы вовсе не слѣдовало писать, но я былъ очень упавши духомъ и испуганъ смертною казнью. Окончилъ я мое писаніе нѣсколькими строками, обращенными къ государю, въ которыхъ я изъявлялъ искреннее мое во всемъ раскаяніе и просилъ о прощеніи моей вины, но я не могу не прибавить теперь, что я постыдно лгалъ на себя, такъ какъ по совѣсти не чувствовалъ за собой никакой вины.