-- Я обѣщаю, что болѣе не буду говорить, а фортку прошу мнѣ оставить, я безъ воздуха жить не могу.
"Вы довольны своимъ помѣщеніемъ?" -спросилъ у меня гнѣвнымъ тономъ Набоковъ.
Я не зналъ, что отвѣчать на такой неожиданно поставленный мнѣ вопросъ, но чувствовалъ, что надо отвѣтить утвердительно:
-- Надо быть довольнымъ -- сказалъ я тихимъ голосомъ.
"Въ крѣпости у меня есть куда васъ посадить -- такія мѣста..." -- тутъ онъ не договорилъ, -- "тамъ не будете разговаривать!"
Существовали ли въ дѣйствительности въ 1849 такія мѣста въ Петропавловской крѣпости, или слова эти сказаны были только для устрашенія меня, но они на меня произвели сильное впечатлѣніе, и когда меня отпустили, то я шелъ съ большимъ опасеніемъ, чтобы меня не перевели куда-либо въ подвальную яму; занимаемое мною помѣщеніе казалось мнѣ пріютомъ, убѣжищемъ еще отъ большихъ страданій. "Еще новая бѣда!-- подумалъ я,-- и въ худшемъ есть еще гораздо худшее!" Вся моя забота, все мое желаніе сосредоточилось въ этотъ день на томъ, какъ бы мнѣ сохранить мою драгоцѣнную келью.
Прошло еще недѣли двѣ или болѣе, какъ я вновь потребованъ былъ въ судъ. Во всѣ эти единственные выходы мои изъ полутемной и душной кельи, въ которой меня держали взаперти, безвыходно, въ самое прекрасное лѣтнее время года, когда я только ступалъ на дворъ крѣпости и кругомъ меня не было ни стѣнъ, ни потолка, а надъ головою открывалось ничѣмъ не заслоненное небо, меня обнимало какое-то упоительное чувство. Глаза, привыкшіе къ полутьмѣ, немного прищуривались отъ ослѣпительнаго блеска лѣтняго дня и воздухъ, обдававшій меня со всѣхъ сторонъ, казался мнѣ живительнымъ, чуднымъ, но что болѣе всего поражало меня -- это скачки временъ года, прежде въ жизни никогда невиданные, внезапные переходы въ природѣ: я взятъ былъ 23 апрѣля, когда деревья еще не распускались; выведенный черезъ 2 недѣли, я увидѣлъ весну въ полномъ ея развитіи, а затѣмъ вдругъ передъ глазами моими вполнѣ облиственныя деревья и, наконецъ, внезапно, какъ бы съ поднятіемъ занавѣса, полная картина цвѣтущаго лѣта. Едва успѣвалъ я предаваться этимъ оживляющимъ ощущеніямъ, какъ уже вводимъ былъ въ бѣлый двухэтажный домъ, стоявшій среди крѣпости. Тамъ засѣдала слѣдственная комиссія,-- казавшаяся мнѣ, по невѣдѣнію моему, окончательнымъ уже судомъ надъ нами.-- И въ этотъ разъ, воспріявъ наслажденіе выхода изъ тюрьмы, я черезъ пять минутъ, стоялъ уже вновь передъ лицомъ моихъ судей.
"Въ послѣднемъ вашемъ съ нами разговорѣ, и письменномъ вашемъ показаніи, вы утверждали, что у васъ не было никакого тайнаго общества и никакихъ опредѣленныхъ цѣлей, а между тѣмъ это оказалось ложью".
-- Я все сказалъ, что я знаю, и теперь утверждаю то же,-- что у насъ не было никакого общества.
"Ну, такъ, чтобы доказать вамъ, уличить васъ во лжи, вотъ" -- при этихъ словахъ князь Гагаринъ показалъ мнѣ какой-то листъ и, обернувъ его ко мнѣ и закрывъ рукою подпись, сказалъ -- читайте!