Мое сидѣніе въ крѣпости продолжалось неизмѣнно и надежда на скорое окончаніе нашего дѣла исчезала, а мысли становились все болѣе болѣзненно-мрачными; зловѣщія предчувствія тяготѣли надо мною и по временамъ мелькали передъ глазами туманныя картины: затягиванія шеи веревкой и другихъ родовъ насильственной смерти. Болѣзненный бредъ преслѣдовалъ меня и въ сновидѣніяхъ, -- я помню хорошо сонъ: ночь, внезапный шумъ и бѣготня въ корридорѣ, затѣмъ переговоры шепотомъ и шаги многихъ людей, остановившихся у моей двери; потомъ воткнутіе ключа и движеніе щелкнувшей замочной пружины; сердце мое билось, я вскочилъ съ постели и стоялъ въ ожиданіи и недоумѣніи; зачѣмъ пришли ко мнѣ неизвѣстные люди?.. Чего они хотятъ отъ меня?
Отворилась дверь и въ ней показалась фигура высокаго роста, блѣдная, худая, съ прилизанными волосами и маленькой головой; за нею стояли нѣсколько человѣкъ и держали какія-то машины и дымящуюся посуду. Вся эта компанія двинулась на меня.
-- Что вамъ надо?!-- закричалъ я въ испугѣ, отскочивъ и прижавшись къ окну. Молча подошли и набросились на меня палачи и, растянувъ меня, положили на бокъ. Я силился кричать, но былъ безгласенъ, и одинъ изъ нихъ сталъ вливать мнѣ въ ухо расплавленный металлъ... Я почувствовалъ, какъ что-то горячее полилось въ лѣвое ухо и, закричавъ, проснулся и увидѣлъ себя лежащимъ на кровати и плошка горѣла на моемъ окнѣ. Сердце билось сильно, повсюду была тишина и ужасный сонъ стоялъ передъ моими глазами. Нервы мои были сильно разстроены отъ болѣе двухмѣсячнаго уже сидѣнія въ тюрьмѣ, въ ожиданіи Богъ знаетъ чего, и мнѣ представлялась разная чепуха. Плакать я уже пересталъ, но взамѣнъ плача и слезъ появлялся неудержимый, подобно дрожанію, хохотъ и затѣмъ громкая, съ продолжительнымъ донельзя разѣваньемъ рта, зѣвота. Часто хохоталъ я, сидя на полу, и затѣмъ зѣвалъ страшно. Гвоздь былъ при мнѣ и, приберегая его, я его оттачивалъ на желѣзной рѣшеткѣ у фортки: "Это мой другъ, мой вѣрный другъ,-- я имъ буду защищаться и безнаказанно не позволю себя взять!"
На дворикѣ передъ моими глазами не было ни одного деревца, кое-гдѣ виднѣлась трава. Иногда показывался кто-либо изъ сторожей съ метлою. Часовой ходилъ вдоль нашихъ оконъ и смѣняемъ былъ другимъ каждые два часа. Однажды увидѣлъ я какого-то служителя на этомъ дворѣ,-- за работою: онъ сидѣлъ, прислонившись къ противуположному валу, и шилъ мѣшки изъ грубаго холста;-- "Что это за новость?-- думалъ я.-- для чего эти мѣшки?" Онъ былъ усердно занятъ работою, вѣроятно, спѣшною, и не воображалъ, что сталъ предметомъ, меня заинтересовавшимъ, а я на него смотрѣлъ съ болѣзненнымъ любопытствомъ, и безотвязно звучалъ во мнѣ вопросъ: "зачѣмъ шьются эти мѣшки,-- какъ разъ величины человѣка, и всякаго туда можно запихнуть?.." Такъ думалъ я и повременамъ теръ моего друга о желѣзную рѣшетку.
Наступилъ уже іюль, не помню въ точности, какой былъ это день, кажется, въ первыхъ числахъ, когда однажды, подъ вечеръ, въ сумеркахъ, я выглядывалъ моей замученной рожею изъ фортки, а часовой, прохаживаясь взадъ и впередъ, всякій разъ смотрѣлъ мнѣ въ лицо, какъ бы вызывая на разговоръ. Я былъ желтъ и худъ, и волосы длинные висѣли ниже головы. Я смотрѣлъ на часового тоже и, видя его, казавшееся мнѣ несомнѣннымъ, сочувственное участіе, не могъ не заговорить: "Теперь не жарко, какъ днемъ?" -- спросилъ я его тихимъ голосомъ.-- Тутъ ничего, а вотъ придется надѣть ранецъ и идти въ походъ...
"Куда же въ походъ?" спросилъ я, удивленный.
-- На венгра, въ Австрію; туда уже много нашихъ пошло!
"А что же тамъ, воюютъ нѣмцы?"
-- Нѣмцы и венгры бунтуются, -- такъ ихъ усмирять пошли!
"А царь въ городѣ?"