Нужно полагать, что выработкѣ столь опредѣленнаго міросозерцанія у Д. Д. Ахшарумова содѣйствовало его участіе въ кружкѣ, собиравшемся зимою 1848--1849 г. у служившаго въ азіатскомъ департаментѣ Кашкина, гдѣ кромѣ него бывали Н. А. Спѣшневъ, братья Дебу, студентъ Ханыковъ, братъ Д. Д.-- Николай (впослѣдствіи извѣстный романистъ) и нѣкоторые другіе. Особенно былъ друженъ Ахшарумовъ съ И. М. Дебу, а также хорошо знакомъ съ Ханыковымъ, какъ со своимъ товарищемъ по университету. И. М. Дебу и Ханыковъ (человѣкъ очень живой, имѣвшій массу знакомыхъ) стали интересоваться соціалистическими ученіями еще на университетской скамьѣ. У нихъ составился свой кружокъ, и подъ вліяніемъ лекцій профессора Порошина они вообще занимались экономическими и общественными вопросами, стали изучать сочиненія Луи Плана, Фурье, Прудона, книгу Л. Штейна о соціализмѣ во Франціи, а свѣдѣнія о Россіи почерпали изъ извѣстнаго труда Гакстгаузена. Взгляды Ханыкова были близки къ воззрѣніямъ Ахшарумова. Въ рѣчи, произнесенной Ханыковымъ на обѣдѣ въ память Фурье, была также сильная вылазка противъ семьи, онъ также не возлагалъ надежды на религію и молитву, а находилъ опору въ наукѣ, въ немъ также сказывались опредѣленныя политическія убѣжденія: онъ говорилъ о борьбѣ различныхъ сословій отъ древности до настоящаго времени, онъ восклицалъ: "Отечество мое въ цѣпяхъ, отечество мое въ рабствѣ, религія, невѣжество, спутники деспотизма, затемнили, заглушили твои натуральныя влеченія; отечество мое... гдѣ твое общинное устройство, гдѣ ты, народная вольница, великій государь Новгородъ".
По свидѣтельству слѣдственной коммиссіи въ кружкѣ Кашкина "было гораздо больше стройности и единомыслія, чѣмъ въ кружкѣ Петрашевскаго: въ немъ была опредѣленная цѣль -- изученіе системъ соціальныхъ и коммунистическихъ и по преимуществу системы Фурье. Кружокъ этотъ составляли (кромѣ K. М. Дебу 1-го) молодые люди высшаго гражданскаго воспитанія, всѣ одинаково образованные, равные и по положенію своему въ обществѣ, и по своему состоянію. Нѣкоторые изъ нихъ съ безотчетнымъ энтузіазмомъ предались соціальнымъ утопіямъ въ смыслѣ науки; нѣкоторые зачали примѣнять ихъ къ быту Россіи, другіе же помышляли уже и о возможно скорѣйшемъ приведеніи ихъ въ дѣйствіе и читали на собраніяхъ рѣчи, далеко опередившія всѣ рѣчи и всѣ разговоры на. собраніяхъ у Петрашевскаго".
Самымъ выдающимся членомъ кружка, собиравшагося у Кашкина былъ Н. А. Спѣшневъ. Получивъ все питаніе одновременно съ Петрашевскимъ въ царскосельскомъ лицеѣ, онъ въ 1842 г. уѣхалъ за границу и провелъ тамъ четыре года. Есть извѣстіе, что въ это время онъ сблизился съ польскою революціонною партіею и будто бы привезъ въ Россію статуты ея организаціи. Во всякомъ случаѣ онъ былъ однимъ изъ наиболѣе радикальныхъ людей и въ религіозномъ, и въ политическомъ отношеніяхъ изъ числа лицъ, пострадавшихъ вмѣстѣ съ Петрашевскимъ. У него была найдена подписка (въ неоконченномъ видѣ), которая должна была быть обязательствомъ члена какого-то русскаго тайнаго общества. Такъ какъ Ахшарумовъ упоминаетъ о ней -въ своихъ воспоминаніяхъ, то приведемъ текстъ ея: "Я нижеподписавшійся добровольно, по здравомъ размышленіи и по собственному желанію, поступаю въ Русское общество и беру на себя слѣдующія обязанности, которыя въ точности исполнять буду: 1) когда распорядительный комитетъ общества, сообразивъ силы общества, обстоятельства и представляющіеся случаи, рѣшитъ, что настало время бунта, то я обязываюсь, не щадя себя, принять полное и открытое участіе въ возстаніи и дракѣ, т. е. по извѣщенію отъ комитета обязываюсь быть въ назначенный день, въ назначенный часъ, въ назначенномъ мѣстѣ, обязываюсь явиться туда и тамъ, вооружившись огнестрѣльнымъ или холоднымъ оружіемъ, или тѣмъ и другимъ, не щадя себя, принять участіе въ дракѣ и какъ только могу споспѣшествовать успѣху возстанія. 2) Я беру на себя обязанность увеличивать силы общества пріобрѣтеніемъ обществу новыхъ членовъ, впрочемъ, согласно съ правиломъ Русскаго общества, обязываюсь самъ лично больше пятерыхъ не афильировать. 3) Афильировать, т. е. присоединять къ обществу новыхъ членовъ, обязываюсь не наобумъ, а по строгомъ соображеніи и только такихъ, въ которыхъ я твердо увѣренъ, что они меня не выдадутъ, если даже и отступились бы послѣ отъ меня... вслѣдствіе чего и обязываюсь съ каждаго, мною афильированнаго, взять письменное обязательство, состоящее въ томъ, что онъ перепишетъ отъ слова до слова сіи самыя условія... все съ перваго до послѣдняго слова и подпишетъ ихъ. Я же, запечатавъ оное, его письменное обязательство, передаю его своему афильятору для доставленія въ комитетъ, тотъ своему и т. д...." (Слѣдующій затѣмъ, четвертый пунктъ написанъ не былъ).
Спѣшневъ показалъ, что это былъ только проектъ, составленный имъ за границею во время занятій исторіею тайныхъ обществъ {Къ сожалѣнію мы не знаемъ точно, гдѣ именно заграницею жилъ Спѣшневъ, но вліяніе на него знакомства съ тогдашними заграничными тайными обществами вполнѣ возможно. Сравни объ этихъ обществахъ: Mehring. Geschichte der deutschen Socialdemokratie. Stuttg. 1897, Bd. I, 71--86, 168--180.}. Но Спѣшневъ болѣе многихъ другихъ тогдашнихъ русскихъ соціалистовъ рвался поскорѣе перейти изъ области разговоровъ къ практической дѣятельности и даже въ декабрѣ 1848 г. набросалъ планъ тайнаго общества. Онъ предполагалъ основать одинъ центральный комитетъ, который долженъ былъ создать три частныхъ комитета: 1) комитетъ товарищества для взаимной поддержки другъ друга; 2) комитетъ для устройства школъ пропаганды фурьеристской, коммунистской и моральной и 3) комитетъ тайнаго общества на возстаніе. Правда предположенія эти высказывались Спѣшневымъ не въ кружкѣ Кашкина, но нужно думать, что политическій радикализмъ Спѣшнева вліялъ и на членовъ этого кружка {Ханыковъ показалъ о себѣ, что одно время онъ думалъ объ устройствѣ тайныхъ обществъ.}.
Кромѣ Ханыкова и Плещеева, Ахшарумовъ хорошо зналъ студента П. Н. Филиппова, какъ своего товарища по университету. Въ своихъ воспоминаніяхъ Д. Д. упоминаетъ о немъ только при описаніи объявленія приговора на Семеновскомъ плацу. Филипповъ со Спѣшневымъ, незадолго до ареста, задумали устроить тайную типографію, принадлежности для которой были уже куплены. Въ бумагахъ Филиппова найдено было толкованіе десяти заповѣдей, написанное имъ въ началѣ марта 1849 года. Слѣдственная коммиссія обратила особенное вниманіе на толкованіе шестой заповѣди, въ которомъ Филипповъ между прочимъ писалъ: "Всѣ вы идете смотрѣть, какъ наказываютъ мужиковъ, что посмѣли ослушаться господина или убили его. Развѣ вы не понимаете, что они исполнили волю Божію и что принимаютъ наказаніе, какъ мученики за своихъ ближнихъ. Развѣ не будете защищаться, коли нападутъ на васъ разбойники, а помѣщикъ, обижающій крестьянъ своихъ, не хуже ли онъ разбойника? Не должно быть и войны, ибо всѣ люди по слову евангельскому должны жить какъ братья, и потому начинающій войну дастъ отвѣтъ на судѣ страшномъ, а кто защищается, тотъ не повиненъ въ крови братьевъ. И такъ, если мы пойдемъ войною на чужой народъ, -- согрѣшимъ. Но всѣхъ болѣе согрѣшитъ тотъ, кто "начинаетъ войну и ведетъ народъ свой на убійство... Отвѣтитъ и народъ, который пустилъ своихъ братій на убой". На допросѣ Филипповъ заявилъ, что "либеральное направленіе проявилось въ немъ весною 1848 г. при чтеніи французскихъ журналовъ, послѣ переворота на западѣ, а сильнѣе оно укоренилось осенью, когда онъ началъ посѣщать собранія у Петрашевскаго {Агентъ, слѣдившій за собраніями у Петрашевскаго (стр. 8, 9, 36) былъ Антонелли, родственникъ Липранди, чиновника министерства внутреннихъ дѣлъ, бывшій студентъ университета. Онъ оставилъ университетъ, по предложенію Липранди, нарочно для того, чтобы примкнуть кт кружку Петрашевскаго и затѣмъ выдать его.}.
Восьмимѣсячное пребываніе въ крѣпости (послѣ ареста въ ночь съ 22 на 23 апрѣля 1849 г.) прекрасно описано Д. Д. Ахшарумовымъ въ его воспоминаніяхъ. Заключеніе это отбывалось имъ при столь тяжелыхъ условіяхъ, какъ совершенное отсутствіе прогулокъ (декабристовъ не выводили гулять даже по берегу Невы), лишеніе въ продолженіи пяти съ половиной мѣсяцевъ свиданій съ родными и переписки съ ними, неимѣніе возможности первое время что-либо читать и все время пользоваться постоянно письменными принадлежностями, весьма грязная обстановка (тараканы, мыши, невозможность стричь волоса), наконецъ запугиваніе при допросахъ смертною казнью. Все это довело Д. Д. до болѣзненнаго упадка духа и крайняго разстройства нервовъ, а это было причиною недостаточной твердости въ показаніяхъ, о которой съ такою искренностью онъ самъ разсказываетъ и которая сказалась и въ другихъ его товарищахъ. Смѣлѣе всѣхъ держалъ себя Петрашевскій, по крайней мѣрѣ до тѣхъ поръ, пока тюремное заключеніе не привело его къ временному психическому заболѣванію. Нѣкоторымъ оправданіемъ откровенности петрашевцевъ на допросахъ является то, что уже въ день ареста они узнали въ III отдѣленіи о томъ, что Антонелли предалъ ихъ. Нужно помнить также, что въ Николаевское время за веоткровенность на допросахъ налагали оковы на руки и ноги, какъ это дѣлали въ крѣпости съ нѣкоторыми декабристами и о чемъ уже былъ возбужденъ вопросъ относительно Спѣшнева {См. доклады о допросахъ петрашевцевъ въ "Русской Старинѣ" 1905 г. No 2, стр. 313. (Къ сожалѣнію они напечатаны съ очень неисправной копіи).}, а декабристовъ, повинныхъ въ упорствѣ, лишали обычной пищи и давали лишь хлѣбъ и воду, такъ что они совершенно ослабѣвали.
Въ высшихъ сферахъ скоро убѣдились, какъ видно изъ записокъ М. А. Корфа, что дѣло петрашевцевъ "отнюдь не имѣло ни такой важности, ни такого развитія, какія въ началѣ придали ему городскіе слухи... Покушеній или приготовленій къ бунту съ достовѣрностью открыто не было... Члены (слѣдственной комиссіи) называли это заговоромъ идей, чѣмъ и объясняли трудность дальнѣйшихъ раскрытій, ибо если можно обнаруживать факты, то какъ же уличать въ мысляхъ, когда онѣ не осуществились еще никакимъ проявленіемъ, никакимъ переходомъ въ дѣйствія" {"Русская Старина" 1900 г. No 5, стр. 279--280.}.
Ахшарумовъ не сообщаетъ подробныхъ свѣдѣній о томъ, къ какимъ наказаніямъ военный судъ приговорилъ всѣхъ его товарищей по дѣлу, такъ какъ при? говоръ былъ въ свое время напечатанъ въ газетахъ {См. "Русскій Инвалидъ" 1849 г. No 276 и "С.-Петер. Вѣдомости" 1849 г. No 287.}, а упоминаетъ лишь о нѣкоторыхъ {Относительно Спѣшнева у автора "Воспоминаній" (стр. 109) вкралась неточность. Спѣшневъ по конфирмаціи государя былъ осужденъ но на 20, а на 10 лѣтъ каторжной работы, вмѣсто 12, предложенныхъ генералъаудиторіаторомъ. О дальнѣйшей судьбѣ Спѣшнева см. мою статейку въ энциклопедическомъ словарѣ Брокгауза и Ефрона.}. Замѣтимъ, что Кашкина генералъ-аудиторіатъ предложилъ, во вниманіе къ его молодости (20 л.), лишивъ всѣхъ правъ состоянія, сослать на житье въ Холмогоры подъ строгій полицейскій надзоръ, но государь назначилъ его рядовымъ въ кавказскіе линейные батальоны.
Превосходное описаніе сцены произнесенія смертнаго приговора всѣмъ подсудимымъ, выведеннымъ на Семеновскій плацъ {Черносвитовъ отдѣлался административною ссылкою. Не было ли у него могущественныхъ покровителей, связанныхъ съ нимъ дѣлами о золотопромышленности?}, представляетъ не только самый замѣчательный эпизодъ воспоминаній Ахшарумова, но и вообще любопытнѣйшія страницы въ литературѣ нашихъ мемуаровъ, тѣмъ болѣе, что никто изъ его товарищей по дѣлу, если не считать нѣсколькихъ строкъ въ "Дневникѣ писателя" Достоевскаго, не описалъ этого ужаснаго момента въ ихъ жизни. Что касается описанія этой сцены въ запискахъ М. А. Корфа {"Русская Старина" 1900 г. Ns 5, стр. 279--280.}, то въ письмахъ ко мнѣ Д. Д. Ахшарумовъ отмѣчаетъ цѣлый рядъ неточностей этого описанія. Такъ, по поводу словъ: "на Семеновскомъ плацу, передъ самымъ валомъ возвышалась нарочно устроенная платформа и на ней три столба" Д. Д. говоритъ: "Платформа (покрытая чернымъ) стояла въ значительномъ отдаленіи отъ вала, который виденъ былъ вдали и на немъ стоялъ народъ. Свободное мѣсто отъ вала, примыкавшаго къ городу до платформы, было очень просторно. Это были мѣста выѣзжавшихъ экипажей; присутствовало было очень много постороннихъ лицъ (военныхъ). Столбы были не на платформѣ, а на землѣ -- саженей на десять и болѣе отъ платформы. Ихъ было не три, но много, очень много и не въ рядъ, а одинъ вслѣдъ за другимъ,-- это мы всѣ видѣли и полагали, что всѣхъ будутъ привязывать. (Столбы были сѣраго цвѣта, какъ ободранные отъ коры дубовые стволы)". Совершенно невѣрно, по словамъ Д. Д. Ахшарумова, и извѣстіе Корфа, что взошедшій на эшафотъ (платформу) священникъ (прежде чѣмъ дать имъ поцѣловать крестъ) поставилъ всѣхъ осужденныхъ на колѣни: "Мы бы вѣроятно и не встали", прибавляетъ Д. Д. Невѣрно также, что "Петрашевскій самъ заковалъ себѣ руки и ноги":, какъ могъ бы онъ самъ заковать себѣ руки? его и не заковывали по рукамъ", говоритъ Ахшарумовъ {О жизни М. В. Буташевича-Петрашевскаго въ Сибири см. въ статьяхъ о немъ: въ моей "Большой Энциклопедіи" подъ редакціей С. Н. Южакова (т. IV, 134--135), и Арефьева въ "Рус. Стар." 1902 г. Отмѣчу, что обѣ даты смерти Петрашевскаго, указанныя въ воспоминаніяхъ Ахшарумова (стр. 17 и 111) не точны: Петрашевскій умеръ не въ 1807 и не въ 1868 г., а 7 декабря 1866 года, 45 лѣтъ отъ роду, и не въ Минусинскѣ, а въ селѣ Бѣльскомъ.}. Ахшарумовъ полагаетъ, что слезы Кашкина, о которыхъ упоминаетъ Корфъ, также вымышлены.
Генералъ-аудиторіатъ предлагалъ сослать Филиппова и Ахшарумова въ каторжныя работы въ рудникахъ на 12 лѣтъ, но государь назначилъ ихъ въ арестанты инженернаго вѣдомства на четыре года, а потомъ въ рядовые на Кавказъ. Однако Ахшарумовъ пробылъ въ арестантскихъ ротахъ въ Херсонѣ не четыре, а полтора года. Этотъ періодъ его жизни подробно описанъ имъ во второй части воспоминаній. Затѣмъ въ 1851 году онъ былъ переведенъ рядовымъ на Кавказъ въ Малую Чечню въ 7-й линейный батальонъ, расположенный въ укрѣпленіи Анкой Сунженской линіи (около десяти миль отъ Владикавказа). Ахшарумовъ принималъ дѣятельное участіе во всѣхъ многочисленныхъ походахъ и экспедиціяхъ этого батальона. Разлученный съ родными, лишенный возможности удовлетворять стремленіямъ къ наукѣ, онъ очень тяготился своею долею и выразилъ свое грустное настроеніе въ стихотвореніи "Тоска по родинѣ" 1858 г., которое начинается такъ: