Въ этомъ жилищѣ моемъ близкими сожителями моими изъ царства животныхъ были, какъ я сказалъ уже, черные тараканы и голуби. Въ тотъ самый вечеръ, когда я началъ ѣсть фрукты изъ присланной мнѣ корзины, объѣдки ихъ бросалъ я вблизи круглой, обтянутой желѣзомъ, печи и вечеромъ, при зажженной свѣчѣ, увидѣлъ я, къ удивленію моему, множество большихъ черныхъ таракановъ; иные, впившись въ остатки яблокъ, грушъ, бергамотъ, пожирали оставшуюся мякоть, другіе ползали, ища пищи. Скопища таракановъ въ такомъ размѣрѣ я никогда нигдѣ не видѣлъ ни прежде, ни впослѣдствіи въ жизни моей, притомъ же они были очень большой величины и черные, лоснящіеся. Я поднесъ свѣчу ближе и разсматривалъ ихъ съ любопытствомъ. Далѣе печи они никогда не ползали, теплота казалась необходимымъ условіемъ ихъ жизни и ночная тьма для нихъ -- время бодрствованія, въ остальное время дня ихъ не было видно никогда. Ежедневно выползали они изъ-за печки и я всякій вечеръ любовался ими и прикармливалъ ихъ. При появленіи новаго куска пиши они набрасывались на него и, обсѣвши кругомъ, ѣли всѣ вмѣстѣ отъ одного куска, не выталкивая одинъ другого и не отбивая чужой пищи. Нравъ ихъ казался мнѣ общежительнымъ и добродушнымъ по взаимнымъ ихъ отношеніямъ. Когда не было болѣе плодовой пищи, они не пренебрегали и хлѣбомъ, но мясной пищи не ѣли. Каждый вечеръ смотрѣлъ я, сколько ихъ пришло ко мнѣ, и ихъ безвредный и тихій визитъ считалъ я благопріятнымъ отношеніемъ моимъ къ природѣ, не отчуждавшей меня, какъ люди, потому приносящимъ мнѣ какъ бы благополучіе.
Другого рода животныя, принимавшія отъ меня пишу и молчаливо вступившія со мною во взаимно-выгодныя отношенія, были изъ царства пернатыхъ прилетавшихъ къ моему окну. На площадкѣ, довольно широкой,-- до 3/4 аршина шириною и 1 1/2 длиною -- оконной амбразуры моего окна ютились въ продолженіе всего дня голуби, но прилетъ ихъ былъ особенно великъ въ послѣобѣденный часъ, когда бросалась имъ всякая пища. Они клевали все. Эти, во мнѣніи благочестивыхъ христіанъ пользующіяся такимъ почетомъ и по нравственности считаемыя чистыми и цѣломудренными существами, по моимъ продолжительнымъ наблюденіямъ этого времени, оказались самыми злыми и безпощадно жестокими по взаимнымъ своимъ другъ къ другу отношеніямъ. Драки ихъ изъ-за кусочка хлѣба были самыя ожесточенныя и всегда являлся одинъ какой-нибудь боецъ, разгонявшій всѣхъ и ненасытно пожиравшій бросаемую пищу. Если попадались двое равныхъ, то это былъ бой какъ бы на смерть,-- выщипываніе перьевъ изъ шеи и клеваніе въ голову были самыми тяжелыми ударами. Этимъ временемъ пища доставалась болѣе слабымъ или, правильнѣе сказать, слѣдовавшимъ по силѣ обитателямъ. Тутъ не было уже никакой жалости къ чужому голоду -- все хваталось съ бою. На окно слетались десятки, такъ что не было куда стать, и одни другихъ выталкивали съ окна. Драки эти меня развлекали ежедневно съ полчаса и я, при бросаніи кусочковъ пищи, старался попадать къ ногамъ болѣе слабыхъ, что заставляло неистово метаться ненасытныхъ пожирателей присваивающихъ себѣ однимъ право насыщаться земными благами. Однажды, поздно вечеромъ, въ лунную ночь, вскочивъ на окно подышать воздухомъ у фортки, замѣтилъ я, что голубь сидитъ на желѣзной рѣшеткѣ окна, и такъ близко, что, протянувъ руку, его можно схватить. Подумавъ объ этомъ, я сейчасъ-же просунулъ руку и, положивъ ладонь на спину его и замкнувъ пальцы, я его взялъ и втянулъ черезъ фортку въ комнату. Держа его въ рукѣ, я сѣлъ за столъ и пробовалъ его кормить, но онъ, поднявъ голову и отворивъ широко клювъ, дышалъ очень учащенно и, казалось мнѣ, впалъ въ совершенное безпамятство. Когда я его попробовалъ поставить на столъ и разомкнулъ пальцы, то онъ, не двигаясь, стоялъ и раскрытый ротъ продолжалъ какъ бы вбирать въ себя усиленно воздухъ, какъ дѣлаютъ птички, посаженныя подъ воздушный насосъ съ разрѣженныхъ воздухомъ. Съ 1/4 часа я разсматривалъ его, потомъ счелъ лучшимъ возвратить его на прежнее мѣсто ночлега. Я пронесъ его благополучно черезъ фортку и вновь усадилъ на рѣшетку, гдѣ онъ сидѣлъ. Посидѣвъ съ полминуты, вѣроятно, очнувшись, онъ слетѣлъ на землю. Такая ловля голубей была у меня не одинъ разъ, но потомъ мнѣ уже это надоѣло. Меня удивляло также, что охолодѣлое отъ мороза желѣзо было для нихъ нечувствительно. Таковы были въ этомъ жилищѣ мои сношенія съ животнымъ царствомъ.
XIV.
Прошелъ мѣсяцъ моего пребыванія, или болѣе, въ новомъ моемъ жилищѣ; полгода просидѣвъ въ одиночествѣ, сталъ я болѣе выносливъ, приспособившись къ малой жизни, но можно ли привыкнуть къ жестокому лишенію свободы и полной изоляціи это всего живого міра, не выработавъ въ себѣ особый мозговой аппаратъ, подавляющій всѣ желанія живого существа? Можно ли достичь такой премудрости, не разрушивъ въ себѣ высшія стремленія души: потребность знанія, мышленія и всѣ жизненныя чувства, связующія насъ съ людьми? Можетъ ли заключенный въ просторную гробницу, куда доставляется пища, не утративъ и тѣлесныхъ силъ, свыкнуться съ своимъ положеніемъ и не ожидать съ живѣйшимъ нетерпѣніемъ своего выхода въ жизнь. Если съ продолжительностью заключенія и вырабатывается нѣкоторая выносливость у заключеннаго, то она поддерживается еще не вполнѣ утраченною надеждою, предупреждающею совершенный упадокъ силъ отъ постоянно гнетущаго глубокаго чувства унынія. Чѣмъ далѣе продолжается отчужденіе отъ жизни и людей, тѣмъ болѣе ожесточается чувство скорби и проясняется сознаніе своего ужаснаго положенія. Одна надежда выйти въ жизнь, какова бы и гдѣ бы она ни была, лишь бы были люди и солнце, поддерживала меня, и подъ вліяніемъ этой надежды я только и могъ бодрить и развлекать себя чѣмъ-либо. Каторжная работа, ссылка въ Сибирь, казались мнѣ величайшимъ и единственно возможнымъ будущимъ моимъ счастьемъ, и съ трепетомъ сердца я жаждалъ скорѣйшаго окончанія нашего дѣла. Я уже былъ порядочно замученъ и на лицѣ моемъ не могли не отпечатлѣться слѣды ужасной зѣвоты и судорожнаго смѣха. Въ первый разъ, когда я получилъ зеркало,-- еще въ первомъ моемъ помѣщеніи,-- я былъ пораженъ, взглянувъ на себя. Затѣмъ, ежедневно смотрясь, я не могъ видѣть рѣзкой перемѣны, но я былъ желтъ, худъ, обросшій небольшими усами и бородой и длинными волосами, ни разу въ крѣпости не стриженными.
Въ этомъ помѣщеніи, какъ и въ прежнихъ, я цѣлыми днями говорилъ, мыслилъ словами и, думая о будущемъ, мечталъ о предстоящей мнѣ, столь мною желаемой, жизни въ рудникахъ, вмѣстѣ съ другими людьми, можетъ быть, съ нѣкоторыми изъ товарищей моихъ -- "тамъ отдохну я отъ этого одиночества! И выживу срокъ, можетъ быть, не столь продолжительный и буду жить поселенцемъ въ Сибири, странѣ, хвалимой столь многими, оттуда вернувшимися". Такъ утѣшалъ я себя и подъ вліяніемъ такихъ надеждъ и мысли, что дѣло наше, наконецъ, приблизилось уже къ самому концу, я не переставалъ бодрить себя. Не каждый день, но часто мылся холодной водой, дѣлалъ гимнастику, читалъ книги но большую часть дня говорилъ самъ съ собою и часто, ежедневно, много разъ впадалъ въ стихотворный бредъ. Одно изъ стихотвореній этого времени, задуманное, вродѣ поэмы, олицетворяло восхожденія, по одиночкѣ, на гору крутую, пустынную, мѣстами усѣянную костями людей, шедшихъ прежде насъ, съ соблазнами возвращенія назадъ, въ прежнюю жизнь. Стихотвореніе это неконченное, возобновляемое иногда позже въ памяти, воспроизведено было мною только отчасти впослѣдствіи на Кавказѣ. Я привожу его какъ оно есть; оно выражаетъ мрачное, экзальтированное, болѣзненное состояніе человѣка, истомленнаго долгимъ одиночнымъ заключеніемъ за стремленіе выйти изъ безобразной душной окружающей насъ общественной среды:
Гора высокая, вершина чуть видна,
Пустыня жаркая, нѣтъ ни дождя, ни тѣни;
Вся терніемъ густымъ обложена она
И знойнымъ воздухомъ удушливыхъ растеній.
И мнѣ, безсильному, досталося идти