Устремивъ на меня свой взглядъ, онъ спросилъ: "Ну что?-- Здоровы?" -- Я поклонился и что-то ему отвѣтилъ въ утвердительномъ смыслѣ. "Ваши родные были у меня вчера. Получили вы виноградъ и другіе фрукты?"
-- Я не получилъ,-- Вопросы его не мало удивляли меня.-- "Какъ же это такъ?" -- Онъ посмотрѣлъ на офицеровъ. "Вчера доставлена ему цѣлая корзина фруктовъ и до сихъ поръ онъ еще не получилъ?! Кто вчера былъ дежурный?" Тутъ онъ забылъ меня совсѣмъ и, напустившись грозно на своихъ спутниковъ, поспѣшно вышелъ отъ меня. Меня заперли, и я остался одинъ.
Въ эту минуту я лучшаго и не желалъ. "Они ничего не знаютъ, ожидаемая гроза миновала, и я остаюсь въ этой комнатѣ, и какъ-нибудь уже переживу и этотъ послѣдній, конечно, сезонъ моего заключенія, вѣдь уже остается немного -- недѣли двѣ, самое большее. Судьи наши уже пресытились нашими злодѣяніями, имъ уже надоѣла вся эта работа и пора уже ее кончить...
Все время моего одиночнаго заключенія я мыслилъ словами и говорилъ самъ съ собою то вполголоса, то громко, такъ какъ никто меня не слышалъ, безъ всякаго стѣсненія. По уходѣ коменданта, я почувствовалъ успокоеніе -- мнѣ даже стало смѣшно, что, вмѣсто ожидаемой кары, заслуженной мною, я получаю корзину винограда и фруктовъ. Прохаживаясь, я говорилъ: "письмо мое получено собственноручно и прочтено -- вѣрнѣе, но и опаснѣе нашей почты нѣтъ на свѣтѣ!" Я почти совсѣмъ забылъ и думать о комочкахъ снѣга, летавшихъ подъ метлою сторожа, и, вспомнивъ объ нихъ, вскочилъ на окно и вижу: письма мои повсюду разбросаны, по сторонамъ пѣшеходнаго пути, но ихъ большое число,-- эта множественность вновь успокоила меня, хотя я все еще всматривался въ нихъ съ недовѣріемъ, останавливаясь преимущественно на одномъ комкѣ.
Пришло обѣденное время, принесена была мнѣ и корзина съ фруктами, напомнившая мнѣ хорошія отношенія съ тюремнымъ начальствомъ, но вмѣстѣ съ тѣмъ и опечалившая меня своею величиною. Такой большой запасъ прислали мнѣ мои милые братья и тетушка и тѣмъ какъ бы сказали мнѣ: "ты еще не скоро выйдешь изъ тюрьмы, такъ хоть этимъ утѣшай себя!" Съ грустью посмотрѣлъ я на эту корзину и заглянулъ въ нее -- тамъ были разнообразные спѣлые и очень вкусные плоды, и пища эта была въ моемъ вкусѣ, и я, съ горя, сталъ ѣсть ее. Часу въ третьемъ дня, вскочивъ на окно, я увидѣлъ Вариньку въ углубленіи собора. Увидѣвъ меня, она показала мнѣ, развертывая по листикамъ, все мое письмо и потомъ поклонилась мнѣ нѣсколько разъ въ поясъ. Потомъ она показала рукою по направленію къ Васильевскому острову, говоря тѣмъ, что она исполнитъ мою просьбу относительно указанія моего окна моимъ роднымъ и затѣмъ, пройдя, по обычаю, мимо моего окна, она ушла изъ крѣпости.
Послѣдствіемъ того было свиданіе почти со всѣми моими родными и нѣкоторыми изъ знакомыхъ. На другой же день я увидѣлъ проходящими двухъ братьевъ. Сначала каждый день, а потомъ черезъ день, два, часу въ третьемъ дня, я видѣлся съ кѣмъ-либо изъ моихъ родныхъ или знакомыхъ и иногда удавалось послать черезъ окно нѣсколько словъ. Свиданія эти, хотя и минутныя, меня очень оживляли. Между близкими друзьями моими были двое моихъ дядей; одного изъ нихъ -- Михаила Семеновича Бижеича -- мы, то-есть я и братья мои, очень любили и уважали. Онъ, несмотря на свою сѣдину и престарѣлый уже возрастъ, сохранилъ всю свѣжесть цвѣтущаго еще здоровьемъ организма; онъ былъ отзывчивъ ко всѣмъ современнымъ вопросамъ и его очень интересовали соціальныя вѣянія того времени и, въ особенности, ученіе Фурье, о которомъ онъ со мною часто бесѣдовалъ и постоянно доказывалъ его непримѣнимость къ дѣйствительной жизни. И вотъ, однажды, когда я стоялъ у моей фортки, увидѣлъ я его идущимъ отъ собора къ нашему тюремному фасу. Я очень обрадовался, увидѣвъ его, и мнѣ живо вспомнились наши съ нимъ споры. Когда онъ поровнялся съ моимъ окномъ и смотрѣлъ пристальнымъ взглядомъ на мое исхудалое, блѣдное лицо съ длинными волосами, я, пославъ ему громкое привѣтствіе, почти закричалъ и окончилъ его словами: "а Фурье все-таки правъ!" Онъ, испугавшись, отвѣтилъ мнѣ -- молчи, молчи!-- и скрылся за амбразурой окна. Глубокая амбразура заслоняла движеніе звука по сторонамъ и это давало возможность иногда сказать нѣсколько словъ.
Варинька не переставала приходить въ крѣпость въ иные дни и всегда проходила и мимо моего окна...
Пережитыя мною происшествія этихъ дней, запечатлѣлись въ памяти моей дорогимъ воспоминаніемъ; отъ нихъ вѣетъ тихою грустью и сладостными слезами...
Но пора уже перейти къ другому. Хочется мнѣ, однако же, прибавить нѣсколько словъ о личности, которая принимала столь живое участіе въ насъ, заключенныхъ, и которую судьба разлучила навсегда съ любимымъ ею человѣкомъ. Впослѣдствіи, по прошествіи многихъ, очень многихъ лѣтъ, уже продѣлавъ всѣ мои подневольныя странствія, случайно я встрѣтился съ нею на свободѣ. Увидѣвъ меня, она горько заплакала и долго не могла успокоиться, вспомнивъ все пережитое ею въ былые годы. Подробности задушевнаго разсказа ея о дальнѣйшей ея жизни я не считаю себя вправѣ передавать, но скажу только, что кромѣ душевнаго горя, ей пришлось переносить многіе годы нужды и тяжелымъ трудомъ швеи зарабатывать себѣ кое-какія средства жизни, и что она, вспоминая свою первую любовь, казалось, хранила ее, какъ святыню, въ своемъ сердцѣ. Теперь, если она жива, то она уже старушка, но, во всякомъ случаѣ, она моложе меня возрастомъ, и, вѣроятно, переживетъ меня и прочтетъ эти строки, вызванныя столь дорогимъ мнѣ воспоминаніемъ. Да не подумаетъ она также, чтобы я могъ забыть ея истинное имя. Псевдонимъ казался мнѣ умѣстнѣе по ея и моимъ отношеніямъ къ, можетъ быть, еще живущимъ людямъ.