Новоизмѣненная тюремная жизнь моя имѣла свои особенности по мѣстности заключенія и по времени теченія нашего дѣла. Воспоминанія этого періода времени столь же тяжеловѣсны и незабвенны для меня, какъ и предыдущихъ двухъ. Первые дни занимала меня моя новая обстановка, и это меня нѣсколько отвлекало отъ мрачныхъ мыслей. Въ этомъ просторномъ жилищѣ я былъ болѣе подвиженъ; въ первой половинѣ моего пребыванія здѣсь, т.-е. до начала ноября, часто бѣгалъ, прыгая до усталости, скакалъ черезъ табуретку, вытирался холодной водою, ѣлъ, какъ и прежде, весьма мало; фортка окна только въ концѣ октября закрывалась на ночи днемъ же она была всегда открытою. Я дѣлалъ все, что было въ моей власти, чтобы сохранить себя отъ совершеннаго упадка душевныхъ и тѣлесныхъ силъ. И мнѣ казалось, что я отчасти достигалъ этого. То бѣгалъ я, то стоялъ у фортки, то, двигаясь медленно, говорилъ я громко, никѣмъ не слышимый, самъ съ собою, и такъ доживалъ до вечера;-- истинное время хорошо я зналъ, часы и минуты отбивались колоколомъ. Были послѣднія числа сентября, въ четвертомъ часу уже смеркалось, а въ восьмомъ утра едва разсвѣтало, при пасмурномъ сентябрьскомъ небѣ. Вечера проводилъ я въ чтеніи книгъ, съ моимъ карандашомъ въ рукахъ, садясь такъ, чтобы сторожъ не замѣтилъ моего писанія, если бы ему вздумалось взглянуть, а потомъ уже я даже и вовсе не принималъ этихъ предосторожностей, такъ какъ хожденіе въ, корридорѣ весьма рѣдко было слышно, когда не было начальства. Тишина была полная. Я предавался чтенію все того же романа Купера, которое шло медленно, по малому знанію англійскаго языка, съ отмѣтками словъ на поляхъ книги. Въ это время также были у меня сатиры Ювенала и Персія -- въ оригиналахъ, и я ихъ изучалъ при помощи лексикона и точнаго французскаго перевода. Также для легкаго чтенія были у меня два романа Eugen'а Su -- Comédies de Molière и другіе, которые были мною прочтены почти всѣ. Такимъ образомъ, развлекаясь, не безъ пользы проводя день, я и спалъ лучше и просыпался бодрѣе. Но для чего эти труды, для чего эта польза,-- говорилъ я самъ себѣ, -- человѣку, которому нѣтъ выхода никуда: на волю выйти, послѣ всего, что было -- мнѣ одному, тогда какъ прочіе товарищи мои будутъ присуждены къ какому-либо тяжкому наказанію, было бы для меня величайшимъ несчастіемъ, которое я, съ моимъ характеромъ, пережить былъ бы не въ состояніи. Смертная казнь казалась мнѣ, утомленному, замученному тюремною жизнью, уже не столь ужасною, но я страшно боялся быть вновь присужденнымъ къ одиночному заключенію въ какой-либо тюрьмѣ -- это казалось мнѣ невыносимымъ, жесточайшимъ наказаніемъ. Ссылка кудалибо въ каторгу была единственнымъ желаемымъ мною исходомъ изъ этой нависшей надъ головою моею со всѣхъ сторонъ неизбѣжной грозы. Думая обо всемъ этомъ, я страдалъ и мучился жестоко и всею душею моею желалъ быть сосланнымъ въ каторгу. "Въ Сибирь, на каторгу,-- говорилъ я,-- одно спасеніе для меня, одна отрада! Когда бы скорѣе она пришла!" Все остальное казалось мнѣ ужаснымъ. Повременамъ, думая такимъ образомъ, впадалъ я въ глубокое отчаяніе и, упадая на колѣни, восклицалъ: "Господи! вразуми меня;" и потомъ, опустившись на полъ, съ закинутой назадъ головою, хохоталъ неудержимымъ истерическимъ смѣхомъ и затѣмъ зѣвалъ до изнеможенія. Слезъ не было вовсе въ этомъ періодѣ заключенія. Бодрость моя была напускная, кратковременная и сокрушалась въ прахъ возникавшими во мнѣ все болѣе грозными приступами неотвязныхъ мыслей.
Продолжительное, пятимѣсячное, одинокое, безвыходное на воздухъ заключеніе томило меня все болѣе. Жизнь текла однообразно; въ мысляхъ моихъ не находилъ я никакого утѣшенія. Однажды служитель, подававшій ежедневно пищу, сказалъ мнѣ: "баринъ! вы похудѣли, вы бы приказали себѣ купить вина,-- другіе пьютъ вино, вы же не пьете ничего и мало кушаете!" Слова эти, сказанныя съ участіемъ, меня удивили:-- другъ мой,-- сказалъ я ему,-- я не привыченъ пить вино и боюсь, чтобы не было еще хуже.-- Совѣтъ его, однако же, остался у меня въ памяти и, на основаніи того, что другіе пьютъ вино, я рѣшился попробовать тоже подкрѣплять свои силы небольшимъ количествомъ вина; быть можетъ, думалъ я, не такъ тяжело будетъ. По выраженному мною желанію была принесена мнѣ бутылка хорошей мадеры, откупорена и поставлена у меня на столѣ, рюмка считалась лишней, такъ какъ у меня было два стакана -- одинъ чайный, другой для питья и умыванья. И вотъ насталъ вечерній часъ, сижу я за столомъ и, окончивъ чай, читаю "The Spy" Купера; передо мною на столѣ стакана мадеры, и я, роясь въ лексиконѣ, дѣлаю на поляхъ отмѣтки моимъ карандашомъ и маленькими глотками, повременамъ, отвѣдываю налитое въ стаканѣ вино. Мнѣ оно показывается вкуснымъ и я, по слабости силъ, чувствую съ каждымъ глоткомъ легкое, пріятное оживленіе. Чтеніе романа, однако же, замедляется и, прерывая чтеніе, я разговариваю самъ съ собою, потомъ прохаживаюсь по комнатѣ, все въ разговорѣ самъ съ собою, влѣзаю на окно и стою у фортки нѣсколько минутъ, чувствую лѣность, усталость, зачерпываю изъ кружки полстакана свѣжей воды и выпиваю его съ большимъ удовольствіемъ, затѣмъ ложусь и засыпаю. Ночью просыпался я чаще обыкновеннаго и съ біеніемъ сердца. Меня преслѣдовали какіе-то страстные кошмары, я плакалъ и стоналъ и, проснувшись раньше обыкновеннаго, всталъ усталымъ, съ головною болью; мысли были отуманены и въ какомъ-то эротическомъ бреду я производилъ стихи. "Вотъ что сдѣлало со мною вино!-- думалъ я,-- пожаръ въ крови, въ головѣ, груди, во всемъ тѣлѣ! Нѣтъ уже къ этой отравѣ больше не прикоснусь я!" На другой день утромъ я отдалъ солдату бутылку вина, сказавъ ему, чтобы онъ выпилъ ее, а я уже больше пить не буду.-- А что же, -- развѣ не хорошо?-- спросилъ онъ меня.-- "Нѣтъ, оно хорошее, да мнѣ не впрокъ, и ты его возьми, можетъ быть, выпьешь",-- отвѣтилъ я ему. Слова мои были, кажется, ему не вполнѣ понятны,-- онъ въ недоумѣніи посмотрѣлъ на меня и, взявъ бутылку, ушелъ. Такъ кончился этотъ эпизодъ съ виномъ и я только спрашивалъ себя, какъ это другіе товарищи мои въ заключеніи переносятъ этотъ вредный напитокъ?! Для человѣка, въ цвѣтѣ лѣтъ, заключеннаго въ тюрьмѣ, вино -- страшный ядъ!
XII.
Безпрестанно въ теченіе дня вскакивалъ я на окно и стоялъ у фортки. Всѣ прохожіе по крѣпости на Петербургскую сторону шли мимо или противъ моего окна. Я всматривался въ нихъ, не пройдетъ ли кто изъ моихъ знакомыхъ. Въ особенности хотѣлось мнѣ увидѣть кого-либо изъ моихъ братьевъ, но, къ сожалѣнію, проходившіе мимо меня были люди все мнѣ незнакомые. Впослѣдствіи узналъ я, что братья мои искали меня долго въ различныхъ доступныхъ прохожимъ мѣстахъ крѣпости, высматривая всѣ окна казематовъ, но не находя меня нигдѣ, бросили уже свои безполезные поиски. Это было въ первые три мѣсяца нашего заключенія, когда я былъ спрятанъ отъ всѣхъ прохожихъ въ одномъ изъ равелиновъ. Потомъ, по переходѣ моемъ во второе помѣщеніе, я былъ уже доступенъ взорамъ прохожихъ, но напрасные поиски въ продолженіе трехъ мѣсяцевъ отбили уже охоту и отняли всякую надежду достичь желаемаго, потому никто изъ людей мнѣ близкихъ не считалъ возможнымъ открыть мѣсто моего заключенія. Такъ смотрѣлъ я нѣсколько дней, наблюдая прохожихъ, и вотъ вижу: двѣ женщины, прилично одѣтыя, появились изъ-за деревяннаго забора, выведеннаго, вѣроятно, временно вдоль лѣваго фаса церкви, и, помѣстившись въ глубинѣ выступа, образуемаго болѣе толстою стѣною входной части собора, остановились тамъ, сокрытыя отъ взоровъ постороннихъ людей, но передъ самыми окнами нашихъ казематовъ. Онѣ стояли тамъ съ четверть часа, повидимому, оживленно разговаривая, смотрѣли на тюремныя окна нашего фаса и иногда дѣлали руками какіе-то знаки. Я смотрѣлъ съ особеннымъ вниманіемъ и слѣдилъ за всѣми ихъ движеніями. Вскорѣ одна изъ нихъ отдѣлилась и направилась медленнымъ шагомъ по направленію какъ бы къ воротамъ на Петербургскую, мимо нашихъ оконъ. И вотъ она медленно проходитъ мимо моего окна, смотря на меня пристально, и передъ глазами вдругъ спала завѣса: Варинька!-- воскликнулъ я довольно громко, изумленный неожиданнымъ явленіемъ.-- Это вы?-- Она посмотрѣла на меня со взоромъ участія и, движеніемъ головы предупредивъ меня быть осторожнымъ, исчезла со взора моего за глубокой амбразурой окна. Какъ мимолетное видѣнье промелькнула передъ моими глазами особа, любившая одного изъ моихъ товарищей, любимая имъ и посѣщаемая нерѣдко нами вмѣстѣ во дни свободы и счастья. Это была дѣвушка лѣтъ 18-ти, небольшого роста, блондинка, довольно полненькая собою, съ выразительными чертами лица. Въ эту минуту она предстала передо мною похудѣвшею, блѣдною, какъ бы заплаканною. Какъ часто и много бѣсѣдовали мы втроемъ и какъ беззаботно проводили эти счастливые дни, теперь навсегда пропавшіе для насъ! Всѣ мы разлучены, она осталась на свободѣ одна и долго, конечно, бродила по Петропавловской крѣпости, высматривая казематы, пока доискалась того окна, гдѣ увидѣла исхудавшаго, замученнаго друга. Безмолвно, украдкой, тайкомъ разговаривала она знаками изъ сокрытаго отъ взоровъ людскихъ уголка у подъѣзда собора, а затѣмъ возвращалась въ городъ одна, одинокая, плачущая. Сколько страданій, сколько горя у нея на душѣ. Любить и быть любимой, жить вмѣстѣ, наслаждаться полнымъ счастьемъ и вдругъ все потерять, -- порвалось все и она осталась одна на этомъ свѣтѣ, страдалица, скиталица, не находящая себѣ нигдѣ покоя. Всѣ мысли ея, вся душа въ тюрьмѣ, а тѣло одно, какъ бы лишенное жизни, бродитъ безцѣльно, не наслаждаясь свободой. Такое раздвоеніе ужасно и многіе не переживаютъ его. Я стоялъ у фортки, мысли мои были то у ней, то у него, я ждалъ, не пройдетъ ли она еще, но для нея прогулки эти не обходились безъ свѣжихъ горькихъ слезъ, и въ этотъ день я больше ее уже не дождался. Весь день я былъ оживленъ подъ вліяніемъ новаго впечатлѣнія. Въ теченіе пяти съ половиною мѣсяцевъ я былъ изолированъ совершенно отъ всей обстановки моей прежней жизни и вотъ впервые увидѣлъ человѣка мнѣ близко знакомаго,-- происшествіе высокой важности для одиночно-заключеннаго! Воспоминанія драгоцѣнныхъ часовъ, прожитыхъ нами втроемъ, мысли о немъ и о ней весь день переливались въ различныхъ варіаціяхъ въ моей замученной головѣ. Стемнѣло, я сѣлъ читать, по обыкновенію, но не читалось въ этотъ вечеръ; я вставалъ, ходилъ по комнатѣ, разговаривалъ самъ съ собою и все вращался въ кругу тѣхъ же воспоминаній. Я говорилъ съ ними и голоса ихъ слышались мнѣ. Настала ночь и я заснулъ подъ вліяніемъ взволновавшаго меня впечатлѣнія дня. И вотъ мнѣ снится сонъ: улица на Пескахъ и домикъ знакомый мнѣ, и я спѣшу туда въ безпокойствѣ. Вхожу въ комнату и вижу какое-то разрушеніе и Варинька исхудалая, блѣдная, сидитъ на полу...-- въ сѣромъ арестантскомъ халатѣ; столъ изломанъ, вещи разбросаны по полу. Увидѣвъ меня, она вскочила и, вытаращивъ глаза, воскликнула: "это вы! какъ вы пришли? А онъ, гдѣ же онъ?" И въ эту минуту, вдругъ, шумъ, бѣготня со звономъ ключей и, окруженный своею свитою, какъ привидѣніе, сталъ передъ нами Набоковъ! Такъ неразрывно въ мысляхъ связались вмѣстѣ лучшія желанія съ невозможностью ихъ исполненія, все любимое сдѣлалось недоступнымъ, представленія свободы, счастія, радости свиданія завернуты были крѣпко въ мрачный тюремный покровъ...
Утромъ проснувшись, я не могъ, не желалъ отвязаться отъ мыслей вчерашняго дня. Я видѣлъ ее вчера, быть можетъ, увижу ее и сегодня! Насталъ часъ первый дня и она появилась вновь, въ сопровожденіи незнакомой мнѣ спутницы, все въ-томъ же мѣстѣ, въ углубленіи за стѣной собора. Оттуда показывала она мнѣ какія-то крупныя надписи на листѣ бумаги, но за дальнимъ разстояніемъ,-- саженей 50,-- прочесть ихъ было нельзя. Затѣмъ она вновь отдѣлилась отъ своей спутницы и скрылась за деревяннымъ заборомъ, откуда пришла. Я смотрѣлъ и ждалъ: въ этотъ разъ она совершила обходъ и прошла параллельно тюремному фасу къ Петербургскимъ воротамъ. Когда она проходила мимо меня, она что-то сказала мнѣ, но разслышать я не могъ. Два дня свиданія съ лицомъ мнѣ близкимъ, принимающимъ во мнѣ живое участіе, перебунтовали совершенно тюремную мою жизнь. Мысли были все объ одномъ: она приходитъ часто, если не ежедневно, на свиданіе съ своимъ другомъ и при этомъ и меня какъ бы считаетъ долгомъ навѣстить.
Вечеромъ сажусь я за чтеніе, но оно не идетъ. Различныя мысли о переговорахъ съ нею роятся у меня въ головѣ, и вотъ зарождается смѣлая мысль: карандашъ у меня есть, бумага въ книгахъ, такъ можно и написать ей -- выкинуть изъ окна письмо. Мысль эта меня такъ заинтересовала, что, еще не вполнѣ рѣшившись, я отодралъ заглавный листъ, почти свободный отъ печати, листъ Ювенала, на веленевой бумагѣ и пишу гвоздемъ предполагаемое письмо. Рѣчь изъ глубины души сама выливается на бумагу, желѣзный карандашъ, какъ электрическій проводникъ, быстро чертитъ всѣ тончайшія представленія мозгового аппарата; легко, какъ слезы, льются горькія слова изъ сердца, переполненнаго темничною тоскою. Заглавные листы не одной книги оторваны были въ этотъ памятный вечеръ,-- я писалъ обо всемъ: о нашемъ положеніи въ тюрьмѣ, объ ужасной тоскѣ, о мучительной неизвѣстности, когда, наконецъ, окончится наше дѣло, и спрашивалъ ее, не знаетъ-ли она чего. Утѣшалъ, ободрялъ ее, что мы переживемъ все это ужасное время и встрѣтимся снова, какъ прежде; просилъ ее зайти къ братьямъ моимъ на Васильевскій островъ, въ домъ Юнкера и разсказать имъ, гдѣ я нахожусь, чтобы они пришли ко мнѣ... Писалъ многое, чего теперь и не припомню. Писать было непреодолимое желаніе и мнѣ казалось, что и для нея письмо мое получить было бы очень интересно. Было поздно, я писалъ, повременамъ вставалъ, прохаживался, бормоталъ слова, подходилъ къ столу, опять писалъ,-- наконецъ, поставилъ окончательную точку. Теперь какъ же мнѣ сложить или скрутить эти 4 или 5 листочковъ и чѣмъ закрѣпить, заклеить, чтобы они составляли толстый, маленькій пакетъ? Долго не пришлось мнѣ думать: волосы у меня были длинные, густые и крѣпкіе, я вырвалъ нѣсколько волосъ и, сложивъ бумажный пакетикъ въ видѣ толстенькаго маленькаго комка, величиною съ грецкій орѣхъ, приплюснулъ его рукою, проткнулъ гвоздемъ насквозь и, вдѣвъ пучекъ изъ волосъ, завязалъ его крѣпко. Печать вышла очень красивая, оригинальная и пакетикъ былъ веленевой бумаги,-- снѣжной бѣлизны. Обращаю особое вниманіе читающаго, въ виду послѣдовавшаго, на снѣжную бѣлизну этого пакета. Въ первый разъ, на шестомъ мѣсяцѣ одиночнаго заключенія, разговаривалъ я, хотя и письменно, съ человѣкомъ мнѣ близкимъ, и въ разговорѣ этомъ вылилась вся радость свиданія, вся скорбь измученной души,-- за себя и за нее. Дѣло рѣшенное, стало быть, все готово, остается исполнить отважное предпріятіе... Въ такихъ мысляхъ легъ я въ постель и въ соображеніяхъ и думахъ о завтрашнемъ днѣ заснулъ; и вотъ насталъ слѣдующій день: занятый одною мыслью, я стою у окна и слѣжу съ напряженнымъ вниманіемъ за каждымъ проходящимъ изъ-за забора. Тамъ, впереди за заборомъ была еще какая-то калитка, которой верхняя часть была видна. Рѣдко кто проходилъ тутъ, но всякій разъ, когда она отворялась, было видно. Часу въ первомъ дня калитка отворилась и сейчасъ же показались двѣ знакомыя мнѣ личности и стали, какъ обыкновенно, въ застѣнку собора. Поклоны и непонятные знаки руками передавались мнѣ. Но вотъ и я прошу вниманія и, выставляя въ фортку мой бѣлый пакетъ, держу его, показывая и дѣлая знакъ бросанья. Пакетъ былъ замѣченъ и сказанное понято. Варинька закивала головой и исчезла за заборомъ. Минутъ черезъ десять она, сдѣлавъ обходъ, явилась прохожей слѣва вдоль фаса. И вотъ, она приближается къ моей форткѣ. Готовый выкинуть пакетъ, я имѣлъ осторожность подождать ея одобрительнаго знака и вдругъ она махаетъ отрицательно головою и, отвернувшись, какъ бы испуганная, проходитъ мимо. Я остался съ письмомъ въ ожиданіи, досадѣ и неизвѣстности. Такъ, не удалось въ этотъ разъ, надо подумать, подождать. Черезъ 1/4 часа она вновь стала въ углубленіи собора и оттуда, указывая рукою на гауптвахту и сторожей, знаками передавала мнѣ, что она не знаетъ, какъ сдѣлать, но такъ нельзя. Тогда мнѣ пришло на мысль, что теперь свѣтло, но когда будетъ смеркаться, это будетъ возможно; но какъ ей передать это?.. И вотъ я показываю на колокольню и махаю пальцемъ -- разъ, два, три, четыре, потомъ показываю рукою на небо и на свои глаза, что будетъ темно и не будетъ такъ видно. Повторяя знаки эти раза два, я вдругъ увидѣлъ, что она закивала головой и продѣлала тоже самое: показала на колокольню, махнула рукою 4 раза, затѣмъ показала на небо и на глаза и вскорѣ затѣмъ ушла со своею спутницею, оставивъ меня въ надеждѣ и ожиданіи.
Для заключеннаго въ тюрьмѣ такіе дни спасительны -- они прерываютъ подавляющее однообразіе, отвлекаютъ отъ неотвязныхъ горькихъ думъ, освѣжаютъ завядшую жизнь заключеннаго. Весь поглощенный одною мыслью исполненія задуманнаго, я былъ въ возбужденномъ состояніи и ожидалъ означеннаго часа. "Это должно удасться,-- говорилъ я самъ себѣ,-- письмо будетъ у нея въ рукахъ. Она въ полутьмѣ проходить будетъ близко и я кину ей какъ разъ въ ноги довольно вѣскій пакетикъ. Вотъ пробило 3 часа, стало смеркаться, погода была еще къ тому же пасмурная и къ половинѣ четвертаго стемнѣло настолько, что еще большая темнота казалась уже мнѣ неудобною для удачи дѣла. Въ нетерпѣніи смотрю я на скрытый уголокъ собора и онъ уже едва виднѣетъ; вотъ пробило 3/4 четвертаго и я теряю всякую надежду, даже сомнѣваюсь, видно ли отъ собора, что я стою съ открытой форткою и жду. Соскочивъ съ подоконника, я зажегъ свѣчу и поставилъ на площадку окна въ знакъ ожиданія. И вотъ я вижу какія-то двѣ тѣни пришли и стали въ углубленіи собора. "Это онѣ, несомнѣнно онѣ, никого другого быть не можетъ",-- думалъ я. Одна изъ нихъ отдѣлилась и ушла. Я стоялъ, смотрѣлъ... насталъ желанный моментъ, сейчасъ я увижу ее: по темнотѣ уже и узнать нельзя прохожаго, но это она,-- другой быть не можетъ: и вотъ слѣва, медленно приближаясь, движется мимо окна какая-то женская фигура,-- она поровнялась съ моей форткой и я, съ непреодолимымъ влеченіемъ, безъ страха и сомнѣнія, какъ безумецъ, швырнулъ къ ея ногамъ мой бѣлый пакетъ!.. Онъ упалъ вблизи отъ нея и она, подбѣжавъ, схватила его съ земли и продолжала свой путь къ петербургскимъ воротамъ. Было уже такъ темно, что я не могъ видѣть, нашла ли она мое письмо и унесла съ собою, или же оно осталось на дорогѣ. Въ тотъ самый моментъ, когда она перешла за мое окно, услышалъ я озадачившія меня слова сторожа: "Сударыня, что вы подняли?" -- Платокъ,-- отвѣчала она знакомымъ мнѣ голосомъ. Затѣмъ я болѣе ничего не слышалъ и, задувъ свѣчу, стоялъ у фортки. Черезъ нѣсколько минутъ вслѣдъ за тѣмъ я вижу пришли двое сторожей, одинъ изъ нихъ былъ съ фонаремъ, и, остановившись у моего окна, осматривали сомнительное мѣсто и искали, не осталось ли чего на землѣ: "Она что-то подняла".-- говорилъ одинъ.-- "Не видать тутъ ничего.-- Для чего же она подбѣжала къ окну?" -- Нѣсколько минутъ они осматривали землю, бормотали что-то, то приближаясь, то удаляясь отъ окна. Было совсѣмъ уже темно. Лица ихъ освѣщены были фонаремъ и голоса хорошо слышны, хотя и не всѣ слова можно было разобрать. Я видѣлъ, какъ одинъ изъ нихъ посматривалъ съ недовѣріемъ на мое окно, но не видѣлъ въ немъ ничего, такъ какъ было темно и фортка имѣла видъ закрытой, хотя въ ней была щелка, черезъ которую я слушалъ. Они ушли, не найдя моего письма, но, можетъ быть, думалъ я, оно и лежитъ на землѣ. Съ такою мыслью слѣзъ я съ окна. Остальную часть этого дня провелъ я въ раздумьи: "Письмо-то я выкинулъ, -- говорилъ я, -- но взяла ли она его, вотъ это вопросъ? Темнота могла помѣшать и ей. Но, кажется мнѣ, она схватила его и вышла сейчасъ же, миновавъ гауптвахту, изъ воротъ крѣпости". Читать въ этотъ вечеръ, какъ и во всѣ эти дни, я не могъ, мысли заняты были однимъ, я весь поглощенъ былъ одною думою, которая непреодолимо влекла меня къ исполненію задуманнаго. Когда теперь, по прошествіи 35 лѣтъ, вспоминается мнѣ продѣланное мною въ этотъ день, то я удивляюсь не смѣлости, а безумству и легкомыслію моему, съ которыми было совершено такое опасное для дальнѣйшей жизни моей въ крѣпости дѣйствіе. Послѣ этого я былъ бы навѣрно посаженъ въ какое-либо ужасное помѣщеніе. Разсерженное начальство не пожалѣло бы у меня отнять и книги, не говоря уже о дорогомъ мнѣ гвоздѣ, и сколько людей получило бы изъ-за меня большія непріятности,-- ко всему этому отнесся я какъ-то совершенно беззаботно. Одиночно-заключенному въ тюрьму, разлученному уже полгода со всѣмъ живущимъ міромъ, увидѣть вдругъ близкаго человѣка, имѣть возможность выкинуть ему изъ окна письмо и не сдѣлать этого едва-ли было возможно, если въ немъ еще билось, сердце и не остыла кровь. Это было сдѣлано мною безсознательно, въ какомъ-то безумномъ увлеченіи, и только по совершеніи задуманнаго, я получилъ желаемое успокоеніе. Оно продолжалось, однако же, недолго Прохаживаясь по комнатѣ, я говорилъ самъ съ собою: "теперь она при шла къ себѣ, въ свою комнату и читаетъ мое письмо и плачетъ надъ нимъ"... Но вслѣдъ за этимъ сейчасъ же появлялось и сомнѣніе: "А можетъ быть письмо мое и лежитъ у окна; искать его въ темнотѣ и при сторожахъ было невозможно". Опасенье это начинало уже вечеромъ возрастать, но я утѣшалъ себя, что письмо у нея въ рукахъ. Ночью я спалъ тревожно, часто слышалъ бой часовъ на колокольнѣ и, просыпаясь, все думалъ о завтрашнемъ днѣ,-- что принесетъ онъ мнѣ. Утромъ очень рано вскочилъ я съ постели, подошелъ къ окну, отворилъ фортку,-- все еще темно и не видно ничего, на колокольнѣ било 6 часовъ. Въ этотъ періодъ времени моего заключенія у меня ночью горѣла въ умывальной чашкѣ свѣча. Я прилегъ снова, но спать уже не могъ и слышалъ всѣ удары колокольнаго гимна. Теперь темно,-- думалъ я,-- и на землѣ что лежитъ ничего не видно, а вотъ разсвѣтетъ и тогда что будетъ!.. Но вотъ свѣтаетъ и бьетъ 7 часовъ. Я затушилъ свѣчу, вскочилъ на окно и, отворивъ фортку, былъ пораженъ представшею глазамъ моимъ картиною: земля была покрыта снѣгомъ, вышиною вершка на 4. Снѣгъ закрылъ все, что лежало на дорогѣ, и мое письмо. Это меня очень успокоило: "Зима, вотъ и зима -- 4-е время года вижу я изъ окна тюрьмы; не напрасно меня перевели сюда, я долженъ зимовать еще! Сегодня 1-е октября -- какъ рано выпалъ уже снѣгъ!" Въ такихъ мысляхъ стоялъ я у окна; разсвѣтало все болѣе и вотъ вижу: пришелъ солдатъ съ метлою и сталъ разметать дорогу. Съ каждымъ взмахомъ метлы летѣли по сторонамъ мелкій снѣгъ со снѣжною пылью и комочки снѣга, величиною и бѣлизною совершенно похожіе на мой запечатанный пакетъ:-- "Вотъ мое письмо, вотъ оно лежитъ! А! слава Богу, что онъ его не видитъ. Когда бы онъ его уже забросилъ! "Но вотъ новые комки подбрасываются имъ и ложатся на боковыя снѣжныя горки.
Вотъ, это оно, непремѣнно оно, а можетъ быть вотъ это;-- сколько писемъ моихъ набросалъ онъ! Эта множественность писемъ, однако же, меня- нѣсколько утѣшала, но я все еще всматривался въ снѣжные комочки.-- такъ поразительно похожи они были на мое письмо, и по временамъ раздумывалъ, какой изъ двухъ, трехъ комковъ бумажный. Вотъ и сторожъ, уже окончивъ свое дѣло, ушелъ, я все посматриваю на эти валяющіяся на виду всѣхъ мои письма. Проходятъ люди и не обращаютъ вниманія. Я схожу съ окна, и опять влѣзаю, и вижу: идетъ одинъ изъ крѣпостныхъ офицеровъ и что-то говоритъ сторожу, затѣмъ прошелъ еще какой-то военный и мнѣ думается, не отыскана ли ночью улика совершеннаго мною по тюремнымъ законамъ преступленія. Опасенья мои все усиливались и я спрашивалъ себя, какъ могъ я сдѣлать такую непростительную шалость, которая пользы мнѣ не принесетъ, а озлобитъ противъ меня всѣхъ стерегущихъ меня драконовъ и раньше окончанія дѣла они меня задушатъ въ какой-либо подвальной ямѣ!
Былъ уже часъ двѣнадцатый,-- день этотъ помнится мнѣ очень хорошо,-- я часто вспрыгиваю на подоконникъ и почти не схожу съ него, и на моихъ глазахъ происходитъ что-то не ежедневное. Хожденіе сторожей болѣе частое и скорое, офицеръ, идущій поспѣшно къ гауптвахтѣ, и вдругъ, къ моему изумленію, вижу и Набокова, идущаго мимо собора прямо къ нашимъ окнамъ. Тутъ я уже болѣе не сомнѣвался, что мое тюремное злодѣяніе открыто и вся эта тревога происходитъ изъ-за меня. Теперь настаетъ расправа. Комендантъ вошелъ уже въ нашъ корридоръ съ подобающимъ ему шумомъ и бѣготней людей; его сопутствуетъ, кажется, цѣлая свита; служитель бѣжитъ впереди, гремя ключами... идутъ, всѣ идутъ и ключъ воткнутъ какъ разъ въ мою дверь! "Насталъ мой часъ!" -- думалъ я. "О! я несчастный! Блудливъ какъ кошка, скажутъ мнѣ, но далѣе этого, по крайней мѣрѣ, что бы не сказали мнѣ!" Сердце замерло при звукѣ повернувшагося въ замкѣ ключа, и я покорился моей судьбѣ...
Дверь отворилась, вошелъ комендантъ съ двумя офицерами и служителемъ.