Время шло, и дожилъ я, кажется, до половины сентября, когда однажды утромъ, не въ урочный часъ, отворилась моя дверь и вошелъ ко мнѣ дежурный офицеръ.
"Я пришелъ перевесть васъ въ другое помѣщеніе",-- сказалъ онъ. Слова его меня сильно встревожили.-- Зачѣмъ же?-- я бы желалъ остаться здѣсь... да развѣ предполагается еще долгое сидѣніе? Вѣдь уже дѣло наше пришло, надо полагать, къ концу; стоитъ ли еще переходить мнѣ куда-либо! Оставьте меня здѣсь!
"Вы напрасно безпокоитесь,-- тамъ комната будетъ вамъ лучше этой, при томъ же, вѣдь это помѣщеніе лѣтнее; здѣсь зимою жить нельзя".
-- Да развѣ предполагается, что и зиму мы будемъ въ заключеніи?!-- спросилъ я его, испуганный.
"Нѣтъ, видите, я этого ничего не знаю, но здѣсь вѣдь и теперь уже холодно. Тамъ вамъ будетъ гораздо удобнѣе".
Я не могъ сопротивляться и увидѣлъ себя вновь въ необходимости собраться, лишь бы захватить съ собою дорогой для меня мой желѣзный карандашъ. Служители въ числѣ трехъ или четырехъ, похватали всѣ мои вещи и постель и я, бросивъ послѣдній взглядъ, не безъ сожалѣнія, на эту, для меня, болѣе сносную комнату, вышелъ изъ нея, съ чувствомъ немалаго опасенія за новое предстоящее мнѣ жилище.
XI.
Мое шествіе, съ офицеромъ и служителями, послѣдовало по улицѣ, которая вела передъ моими глазами по направленію къ соборной площади. Пройдя улицу эту, мы повернули нѣсколько влѣво; слѣва отъ меня я увидѣлъ тотъ самый двухъэтажный бѣлый домъ, въ которомъ засѣдали члены слѣдственной комиссіи, справа было крыльцо собора. Миновавъ его, мы направились черезъ площадь къ воротамъ Петербургской стороны, гдѣ была гауптвахта, и съ правой стороны отъ воротъ вошли въ узкій корридоръ, раздѣляющій два ряда казематовъ, вдѣланныхъ въ толстую крѣпостную стѣну. Корридоръ этотъ былъ болѣе узкій, чѣмъ въ предыдущихъ помѣщеніяхъ, и очень длинный и темный. Такая узкость обусловливалась двусторонними жилищами. Миновавъ нѣсколько дверей, я былъ введенъ въ одну изъ комнатъ съ правой стороны корридора.
Видъ ея меня обрадовалъ своею, сравнительно съ предыдущими моими кельями, большою величиною и притомъ она была опрятна и чиста, такъ-же какъ и только-что оставленная мною. Съ нетерпѣніемъ ожидалъ я ухода всѣхъ моихъ спутниковъ, чтобы вскочить на окно съ форточкою, которая была невысока и легко достижима при моемъ ростѣ. Комната эта была какъ залъ -- я даже не думалъ, чтобы такія обители были въ мрачномъ царствѣ Набокова. Она была вдвое длиннѣе моей послѣдней кельи и шире ея, съ двумя большими окнами; на правомъ была фортка. Вскочивъ на окно, я увидѣлъ передъ собою ту площадь; по которой мы шли -- всю передсоборную площадь; вдали рядъ строеній и между ними знакомый мнѣ бѣлый двухъэтажный домъ, который и сдѣлался постояннымъ предметомъ моихъ наблюденій, въ особенности по вечерамъ, когда онъ былъ освѣщенъ и въ немъ видны были движущіяся фигуры. Кромѣ того, мѣсто это было несравненно болѣе люднымъ, чѣмъ предыдущее. Приведя въ порядокъ мое тюремное имущество, на большихъ площадкахъ оконъ положивъ книги и скромный мой тюремный туалетный necessaire, я почувствовалъ желаніе воспользоваться сейчасъ же пространственнымъ преимуществомъ этой комнаты и сталъ бѣгать взадъ и впередъ, пока не усталъ.
По прошествіи 24-хъ лѣтъ послѣ этого, въ 1873 году, весною, посѣщая Шенбруннъ, загородный дворецъ около Вѣны, видѣлъ я въ зоологическомъ отдѣленіи выпущеннаго на моихъ глазахъ носорога изъ зимняго стойла въ большое, огороженное для него помѣщеніе; первою потребностью его было разминаніе ногъ и бѣгъ въ предѣлахъ ограды. При видѣ этомъ, я сейчасъ же вспомнилъ мой бѣгъ въ этой комнатѣ. Въ этомъ жилищѣ товарищами моими были не мыши,-- ихъ я вовсе не видѣлъ, а большіе черные тараканы и голуби въ амбразурѣ окна. Объ нихъ я разскажу въ своемъ мѣстѣ. Колокольня Петропавловскаго собора еще громче переливалась звономъ въ моихъ ушахъ -- высокій шпицъ ея блисталъ передъ моими глазами. Звонъ этотъ, повторявшійся каждыя 1/4 часа, въ продолженіе 8 мѣсяцевъ съ его timbr'омъ и мотивомъ, вызывается во мнѣ и теперь при всякомъ воспоминаніи о томъ. Новое жилище нѣсколько освѣжило и развлекло меня, но неужели я буду еще долго сидѣть въ крѣпости, неужели придется зимовать мнѣ здѣсь? Эта мысль меня страшно отягчала и ввергала еще въ большее уныніе.