Паденіе, едва не совершившееся, было, съ трудомъ и съ опасностью быть задавленными, предупреждено криками остановки лошадей и подскочившими для подпора десятками людей.
По окончаніи богослуженія, все вновь задвигалось, слышна была пушечная пальба съ кораблей, и все двинулось прочь изъ крѣпости.
Такъ окончился этотъ эпизодъ -- рѣдкое зрѣлище, которое пришлось мнѣ увидѣть изъ окна моей тюрьмы. Мы всѣ эти часы были забыты, потому смотрѣть можно было безпрепятственно.
Во время пребыванія моего въ этомъ же помѣщеніи случилось еще одно происшествіе, сохранившееся у меня въ памяти: присутствія сосѣдей моихъ, заключенныхъ, я не ощущалъ вовсе,-- ни голоса, ни шаговъ по комнатѣ не слышно было, но вдругъ, въ одинъ день, утромъ, я услышалъ страшный, пронзительный крикъ во все горло. Такой раздирающій вопль могъ быть только отъ ужаснаго тѣлеснаго страданія, или же отъ жестокой душевной боли,-- это былъ крикъ отчаянія или крикъ, галлюцинирующаго что-либо ужасное, сумасшедшаго. Въ продолженіе четверти часа, или болѣе, кричалъ мой сосѣдъ слѣва -- во все горло. Кто же бы это былъ изъ моихъ товарищей по заключенію, думалъ я. Судьба его обидѣла болѣе всѣхъ насъ и довела до сумасшествія. Такъ, -- прежде онъ страдалъ втихомолку, его присутствія возлѣ меня не было вовсе слышно, -- надо полагать, что была промежуточная между нами келья, -- а теперь вдругъ обнаружилась жизнь жестокимъ, нестерпимымъ страданіемъ. Пронзительный крикъ этотъ, возобновлявшійся съ перерывами нѣсколькихъ секундъ, и теперь, при воспоминаніи объ этомъ, звучитъ въ моихъ ушахъ!..
Вскорѣ услышалъ я хожденіе въ корридорѣ, суматоху, отвореніе двери этой кельи и тамъ разговоры... плачъ, какая-то возня и крикъ другого рода, хожденіе вновь нѣсколькихъ людей въ корридорѣ, и затѣмъ все затихло. Я бросился къ форткѣ съ величайшимъ любопытствомъ узрѣть этого страдальца, взятаго, вѣроятно, на руки служителями и вынесеннаго изъ его одиночнаго заключенія. И я увидѣлъ молодого человѣка, небольшого роста, въ арестантскомъ халатѣ, съ длинными волосами, ведомаго подъ руки двумя служителями при офицерѣ. Мгновенно увидѣлъ я его лицо:-- оно было маленькое, худое, блѣдное, съ выраженіемъ, казалось мнѣ, страшнаго утомленія. Его провели черезъ дорогу мимо моего окна и повернули въ прямую улицу. Я слѣдилъ за его медленнымъ шествіемъ:-- по плечамъ висѣли въ безпорядкѣ длинные волосы и ноги его переступали медленно.
При первомъ, вслѣдъ за тѣмъ, появленіи ко мнѣ дежурнаго офицера, я допрашивалъ его, убѣдительно прося сказать мнѣ, что сдѣлалось съ моимъ сосѣдомъ и кто онъ, несчастный. Мнѣ отвѣчено было, что это больной человѣкъ и что съ нимъ случился какой-то припадокъ, но фамилію его узнать мнѣ тогда не удалось. (Это былъ, какъ я впослѣдствіи узналъ, изъ арестованныхъ между нами, Катеневъ, сынъ почетнаго гражданина, который и сошелъ съ ума во время одиночнаго заключенія). Дальнѣйшая его судьба осталась мнѣ неизвѣстною.
Было начало сентября; осень напоминала о своихъ правахъ все болѣе частыми и болѣе продолжительными налетами пасмурныхъ, холодныхъ, дождливыхъ дней. Фортка моя, однако, не закрывалась ни ночью, ни днемъ. Часто садился я на подоконникъ или стоялъ на колѣняхъ, лицомъ прислонясь къ форткѣ. Движущіяся массы облаковъ, съ ихъ разнообразными очертаніями, то быстро несомыя вѣтромъ въ различныхъ слояхъ воздуха, то медленно и незамѣтно переливающіяся въ какія-то туманныя изображенія громадной величины одушевленныхъ предметовъ, часто привлекали мои взоры и перебивали однообразное теченіе печальныхъ мыслей.
"Вотъ и лѣто прошло,-- думалъ я,-- а я все сижу въ тюрьмѣ!" Всякій день смотрѣлъ я на желтѣвшіе все болѣе листья бывшаго передъ глазами зеленаго дерева, опадавшіе все большими группами, и говорилъ: "хотя бы самый послѣдній кончикъ лѣта далъ Богъ мнѣ увидѣть еще на свободѣ!" Погода становилась все болѣе суровою и вѣтеръ, холодный вѣтеръ, уносилъ съ дерева послѣдніе листья. Въ комнатѣ становилось уже очень свѣжо и я просилъ протопить печь. Несмотря на то, что печь затапливалась прямо изъ комнаты, мнѣ въ этомъ отказано не было. И вотъ я сижу передъ горящими дровами, для помѣшиванія которыхъ мнѣ дарована была деревянная палка и предоставлено самому закрытіе трубы. Топка печи меня развлекала, и видъ горящихъ углей былъ мнѣ пріятенъ. Вечера, темные уже, проводилъ я въ чтеніи, и Вальтеръ-Скотту, преимущественно ему, обязанъ я многими и многими часами отдыха, столь драгоцѣннаго въ такое тяжелое время. Ничего почти не дѣлая цѣлый день, я страшно скучалъ и томился; зѣвота громкая продолжительная, съ судорожнымъ раскрытіемъ рта нападала на меня приступами, много разъ въ день, и она, съ тѣхъ поръ отчасти, осталась у меня и на всю жизнь. Я и теперь зѣваю не такъ, какъ цѣльные, здоровые люди, зѣваю ежедневно болѣе или менѣе часто и продолжительно и никакъ не могу избавиться отъ этой развившейся у меня въ тюрьмѣ привычки. По временамъ нападала на меня приступами жестокая тоска и истерическій хохотъ, при которомъ я почти всегда сидѣлъ на полу. Ночи были часто тревожныя, и сновидѣнія носили отпечатокъ мрачныхъ предчувствій и невозможности исполненія самыхъ горячихъ желаній. Такъ, иногда видѣлъ я себя подходящимъ къ крыльцу дома Юнкера въ 3-й линіи Васильевскаго острова, гдѣ жилъ я столько лѣтъ въ родномъ мнѣ семействѣ, и, готовый взойти на крыльцо, я былъ останавливаемъ и хватаемъ какими-то полицейскими. Иногда видѣлъ я передъ собою идущимъ кого-либо изъ близкихъ мнѣ друзей и отъ меня убѣгающимъ. Однимъ словомъ, все любимое мною ушло отъ меня и сдѣлалось мнѣ невидимымъ. Ложась спать, говорилъ я себѣ: "ложусь въ неволѣ и завтра проснусь въ неволѣ!" И это чувство глубоко отягчало меня. Часто вращался я въ догадкахъ о предстоящемъ мнѣ будущемъ, и мнѣ приходило на мысль, что, можетъ быть, я буду прощенъ и освобожденъ, но мысль объ этомъ не только не утѣшала меня, но развивала во мнѣ еще большія мученія: "нѣтъ, думалъ я, я хотѣлъ только избавиться отъ смертной казни, но прощеннымъ быть было бы для меня стыдомъ на всю жизнь, несчастіемъ, которое я не въ состояніи буду перенесть". Мысль о возможности такого оборота дѣла представлялась мнѣ по временамъ и составляла для меня особаго рода пытку.
"Но когда же, наконецъ, окончится наше дѣло?" -- спрашивалъ я себя,-- уже много времени прошло и оно приблизилось несомнѣнно къ концу, -- такъ что двѣ недѣли за глаза довольно имъ для окончанія!"
Однажды я спросилъ одного изъ вошедшихъ ко мнѣ офицеровъ, -- сколько память не измѣняетъ, это былъ рыжій, всегда кашлявшій: "что это значитъ, что такъ затянулось наше дѣло, что они тамъ дѣлаютъ?" На этотъ вопросъ я получилъ отвѣтъ прямой и чистосердечный: -- "А Богъ ихъ знаетъ, что они тамъ дѣлаютъ! Они вѣдь и насъ мучаютъ!" --