-- Вѣдь вы уже меня посѣщаете пятый мѣсяцъ, потому уже отчасти знаете меня, и развѣ это тайна какая, что мостъ на глазахъ всѣмъ развели?!...
"Да, я вамъ скажу... только вы не говорите никому.... Михаилъ Павловичъ умеръ въ Варшавѣ,-- сказалъ онъ мнѣ почти шепотомъ, -- и сегодня его похороны".
-- Михаилъ Павловичъ умеръ! Что же, онъ боленъ былъ?
"Нѣтъ,-- шепталъ онъ,-- умеръ скоропостижно".
Больше онъ уже боялся продолжать этотъ разговоръ и просилъ меня еще о молчаніи объ этомъ, какъ бы мнѣ ничего неизвѣстно.
Такъ вотъ что, думалъ я, когда остался одинъ. Насилу выпыталъ отъ него эту, извѣстную всѣмъ не заключеннымъ, тайну!
Но для чего понадобилось разведеніе моста, это осталось мнѣ неизвѣстнымъ {Вѣроятно, мостъ былъ разведенъ для прохода военныхъ кораблей.}.
Но все-таки, думалъ я, онъ изъ хорошихъ -- это былъ высокій, худой офицеръ, который болѣе прочихъ былъ внимателенъ и, вѣроятно, не ко мнѣ одному, а ко всѣмъ заключеннымъ. Если онъ живъ теперь, то онъ долженъ быть очень старъ, и если прочтетъ эти слова, то увидитъ въ нихъ мое доброе о немъ воспоминаніе. День его дежурства былъ для меня всегда желателенъ. Въ его обращеніи и его словахъ видѣлъ я человѣколюбіе, уваженіе къ страданію и сочувственное участіе. Имя его и фамилія остались мнѣ неизвѣстными, но я отдаю ему долгъ мой этими словами моего о немъ воспоминанія.
Оставшись одинъ, я пригвоздился безотлучно къ форткѣ и былъ зрителемъ сначала всей бѣготни, приготовленія, хожденія взадъ и впередъ- одѣтыхъ въ трауръ офицеровъ, и затѣмъ, наполненія соборной площади войсками -- пѣхота и конница прибывала все болѣе въ крѣпость. Затѣмъ послышалась музыка, погребальный маршъ и показалась изъ-за собора колесница, сопровождаемая высокою свитою и генералитетомъ. Гробъ внесенъ былъ въ церковь -- я видѣлъ, какъ все дѣлалось, такъ какъ подъѣздъ собора виденъ былъ изъ моего окна,-- а колесница двинулась далѣе по продолженію улицы и прямо по направленію къ моему окну. Доѣхавъ до конца улицы, почти передъ самою форткою, она остановилась и потомъ стали поворачивать запряженныхъ цугомъ лошадей и везомую ими колесницу.
Колесница была роскошно убранная, огромной величины по всѣмъ измѣреніямъ: золото блистало повсюду, даже и колеса, массивныя, помнится мнѣ, были по виду золотыя. Она была громадна, очень тяжеловѣсна и неудобопомѣщаема въ тѣсной улицѣ. Когда завернули лошадей и дѣло дошло до поворота колесницы, то, при крутомъ поворотѣ, переднее колесо подвернулось круто и высокая колесница, нагнувшись сильно, начала вдругъ терять свое равновѣсіе,-- я смотрѣлъ на все это съ сильнѣйшимъ любопытствомъ и, при видѣ склонившейся къ паденію величественной колесницы, готовой разбиться вдребезги, сердце мое забилось съ особеннымъ чувствомъ какой-то насмѣшливой радости,-- таково было мое мрачное, болѣзненное душевное состояніе.