Межъ тѣмъ стемнѣло все,-- я на горѣ стоялъ...
И, оглянувшися, увидѣлъ, изумленный,
Тотъ городъ, гдѣ я жилъ, томился и страдалъ,--
Тамъ, въ глубинѣ внизу, огнями освѣщенный,
Онъ какъ бы въ пропасти передо мной мерцалъ!
Стихотвореніе это было длинное-предлинное; нечѣмъ же и заниматься было, и я вертѣлъ различные отдѣлы его въ головѣ моей. Мѣстами оно теперь почти забыто, мѣстами же недостаточно обработано и я предпочитаю остановиться на этомъ. Приведено же и это мною потому, что оно дополняетъ картину моего болѣзненнаго состоянія.
Таковы были мои литературныя затѣи, которымъ я предавался повременамъ, сидя въ этой комнатѣ. Онѣ меня нѣсколько утѣшали, развлекали, и такъ кое-какъ проходили дни за днями. Утромъ чай, затѣмъ латинскіе стихи Ювенала, смотрѣніе въ окно, ожиданіе -- не придетъ ли кто, стихотворный бредъ, обѣдъ, кормленіе голубей. Темнѣло уже въ три часа пополудни, зажиганіе свѣчи, чтеніе Купера, Гете... Привѣтствіе таракановъ, вечерній чай.
И всѣ эти занятія прерывались безпрестанно чувствомъ томленія и страшной тоски. Иные дни были сноснѣе, другіе едва переносимы, съ трудомъ доживаемы до ночи. И ложился я въ постель въ большомъ уныніи и сомнѣніи о завтрашнемъ днѣ, зная, что утромъ, только что открою глаза, вновь буду тяжко огорченъ видомъ тюрьмы. Да когда же, наконецъ, кончится наше нескончаемое дѣло?! Силъ не хватаетъ болѣе, все кажется уже переносимымъ въ сравненіи съ долгимъ одиночнымъ заключеніемъ. При этомъ моемъ безнадежномъ о завтрашнемъ днѣ положеніи, я какъ бы въ насмѣшку повторялъ иногда четырехстишіе Гете:
"Liegt dir Hestern klar und offen Wirst du Heute kräftig, frei,
Kannst auch auf ein Morgen hoffen,