Моментъ этотъ былъ по истинѣ ужасенъ. Видѣть приготовленіе къ разстрѣлянію, и при томъ людей близкихъ по товарищескимъ отношеніямъ, видѣть уже наставленные на нихъ, почти въ упоръ, ружейные стволы и ожидать -- вотъ прольется кровь и они упадутъ мертвые, было ужасно, отвратительно, страшно. . . . . . . . . .

Сердце замерло въ ожиданіи и страшный моментъ этотъ продолжался съ полминуты. При этомъ не было мысли о томъ, что и мнѣ предстоитъ то же самое, но все вниманіе было поглощено наступающею кровавою картиною. Возмущенное состояніе мое возрасло еще болѣе, когда я услышалъ барабанный бой, значеніе котораго я тогда еще, какъ неслужившій въ военной службѣ, не понималъ. "Вотъ конецъ всему!"... Но вслѣдъ затѣмъ, увидѣлъ я, что ружья, прицѣленныя, вдругъ всѣ были подняты стволами вверхъ. Отъ сердца отлегло сразу, какъ бы свалился тѣсно сдавившій его камень! Затѣмъ стали отвязывать привязанныхъ Петрашевекаго, Спѣшнева и Момбели и привели снова на прежнія мѣста ихъ на эшафотѣ. Пріѣхалъ какой-то экипажъ -- оттуда вышелъ офицеръ -- флигель-адъютантъ -- и привезъ какую-то бумагу, поданную немедленно къ прочтенію. Въ ней возвѣщалось намъ дарованіе Государемъ Императоромъ жизни и, взамѣнъ смертной казни, каждому, по виновности, особое наказаніе.

Конфирмація эта была напечатана въ одномъ изъ декабрьскихъ номеровъ "Русскаго Инвалида" 1849 года, вѣроятно, въ слѣдующій день 23-го декабря,-- потому распространяться объ этомъ считаю лишнимъ, но упомяну вкратцѣ. Сколько мнѣ помнится, Петрашевскій ссылался въ каторжную работу на всю жизнь, Спѣшневъ -- на 20 лѣтъ, и затѣмъ слѣдовали градаціи въ нисходящемъ, по степени виновности, порядкѣ. Я былъ присужденъ къ ссылкѣ въ арестантскія роты военнаго вѣдомства на 4 года, а по отбытіи срока рядовымъ въ Кавказскій отдѣльный корпусъ. Братья Дебу ссылались тоже въ арестантскія роты, а по отбытіи срока въ военно-рабочія роты. Кашкинъ и Европеусъ назначались прямо рядовыми въ Кавказскій корпусъ, а Пальмъ переводился тѣмъ же чиномъ въ армію. По окончаніи чтенія этой бумаги съ насъ сняли саваны и колпаки.

Затѣмъ взошли на эшафотъ какіе-то люди, вродѣ палачей, одѣтые въ старые цвѣтные кафтаны, -- ихъ было двое,-- и, ставъ позади ряда, начинавшагося Петрашевскимъ, ломали шпаги надъ головами поставленныхъ на колѣни ссылаемыхъ въ Сибирь, каковое дѣйствіе, совершенно безразличное для всѣхъ, только продержало насъ, и такъ уже продрогшихъ, лишнія 1/4 часа на морозѣ. Послѣ этого, намъ дали каждому арестантскую шапку, овчинные, грязной шерсти, тулупы и такіе же сапоги. Тулупы, каковы бы они ни были, нами были поспѣшно надѣты, какъ спасеніе отъ холода, а сапоги велѣно было самимъ держать въ рукахъ.

Послѣ всего этого, на середину эшафота принесли кандалы и, бросивъ эту тяжелую массу желѣза на досчатый полъ эшафота, взяли Петрашевскаго и, выведя его на середину, двое, повидимому, кузнецы, надѣли на ноги его желѣзныя кольца и стали молоткомъ заклепывать гвозди. Петрашевскій сначала стоялъ спокойно, а потомъ выхватилъ тяжелый молотокъ у одного изъ нихъ и, сѣвъ на полъ, сталъ заколачивать самъ на себѣ кандалы. Что побудило его накладывать самому на себя руки, что хотѣлъ онъ выразить тѣмъ -- трудно сказать, но мы были всѣ въ болѣзненномъ настроеніи или экзальтаціи.

Между тѣмъ, подъѣхала къ эшафоту кибитка, запряженная курьерской тройкой, съ фельдъегеремъ и жандармомъ, и Петрашевскому было предложено сѣсть въ нее, но онъ, посмотрѣвъ на поданный экипажъ, сказалъ: "я еще не окончилъ всѣ дѣла!"

-- Какія у васъ еще дѣла?-- спросилъ его, какъ бы съ удивленіемъ, генералъ, подъѣхавшій къ самому эшафоту.

"Я хочу проститься съ моими товарищами!" -- отвѣчалъ Петрашевскій.

-- Это вы можете сдѣлать -- послѣдовалъ великодушный отвѣтъ. (Можно полагать, что и у него сердце было не каменное и онъ по своему разумѣнію исполнялъ выпавшую на его долю трудную служебную обязанность, но подъ конецъ уже и его сердцу было нелегко).

Петрашевскій въ первый разъ ступилъ въ кандалахъ: съ непривычки ноги его едва передвигались. Онъ подошелъ къ Спѣшневу, сказалъ ему нѣсколько словъ и обнялъ его, потомъ подошелъ къ Момбели и также простился съ нимъ, поцѣловавъ и сказавъ что-то. Онъ подходилъ по порядку, какъ мы стояли, къ каждому изъ насъ и каждаго поцѣловалъ, молча или сказавъ что-нибудь на прощаніе. Подойдя ко мнѣ. онъ, обнимая меня, сказалъ: "прощайте, Ахшарумовъ, болѣе уже мы не увидимся!" На что я отвѣтилъ ему со слезами: а можетъ быть и увидимся еще! Только на эшафотѣ впервые полюбилъ я его!