Направившись впередъ по снѣгу, я увидѣлъ налѣво отъ себя, среди площади, воздвигнутую постройку -- подмостки, помнится, квадратной формы, величиною въ 3--4 сажени, со входною лѣстницею, и все обтянуто было чернымъ трауромъ -- нашъ эшафотъ. Тутъ же увидѣлъ я кучку товарищей, столпившихся вмѣстѣ и протягивающихъ другъ другу руки и привѣтствующихъ одинъ другого послѣ столь насильственной злополучной разлуки. Когда я взглянулъ на лица ихъ, то былъ пораженъ страшною перемѣной; тамъ стояли: Петрашевскій, Львовъ, Филипповъ, Спѣшневъ и нѣкоторые другіе. Лица ихъ были худыя, замученныя, блѣдныя, вытянутыя, у нѣкоторыхъ обросшія бородой и волосами. Особенно поразило меня лицо Спѣшнева: онъ отличался отъ всѣхъ замѣчательною красотою, силою и цвѣтущимъ здоровьемъ. Исчезли красота и цвѣтущій видъ; лицо его изъ округленнаго сдѣлалось продолговатымъ; оно было болѣзненно, желтоблѣдно, щеки похудалыя, глаза какъ бы ввалились и подъ ними большая синева; длинные волосы и выросшая большая борода окружали лицо.
Петрашевскій, тоже сильно измѣнившійся, стоялъ нахмурившись,-- онъ былъ обросшій большой шевелюрою и густою, слившеюся съ бакенбардами, бородою: "должно быть, всѣмъ было одинаково хорошо",-- думалъ я. Всѣ эти впечатлѣнія были минутныя; кареты все еще подъѣзжали и оттуда одинъ за другимъ выходили заключенные въ крѣпости. Вотъ Плещеевъ, Ханыковъ, Кашкинъ, Европеусъ... все исхудалые, замученные, а вотъ и милый мой Ипполитъ Дебу,-- увидѣвъ меня, бросился ко мнѣ въ объятія: "Ахшарумовъ! и ты здѣсь!" -- Мы же всегда вмѣстѣ!-- отвѣтилъ я. Мы обнялись съ особеннымъ чувствомъ кратковременнаго свиданія передъ неизвѣстной разлукой. Вдругъ всѣ наши привѣтствія и разговоры прерваны были громкимъ голосомъ подъѣхавшаго къ намъ на лошади генерала, какъ видно, распоряжавшагося всѣмъ, увѣковѣчившаго себя въ памяти всѣхъ насъ... слѣдующими словами: "Теперь нечего прощаться! Становите ихъ",-- закричалъ онъ. Онъ не понялъ, что мы были только подъ впечатлѣніемъ свиданія и еще не успѣли помыслить о предстоящей намъ смертной казни; многіе же изъ насъ были связаны искреннею дружбою, нѣкоторые родствомъ -- какъ двое братьевъ Дебу. Вслѣдъ за его громкимъ крикомъ явился передъ нами какой-то чиновникъ со спискомъ въ рукахъ и, читая, сталъ вызывать насъ, каждаго по фамиліи:
Первымъ поставленъ былъ Петрашевскій, за нимъ Спѣшневъ, потомъ Момбели и затѣмъ шли всѣ остальные -- всѣхъ насъ было 23 человѣка (я поставленъ былъ по ряду восьмымъ). Послѣ того подошелъ священникъ съ крестомъ въ рукѣ и, ставъ передъ нами, сказалъ: "Сегодня вы услышите справедливое рѣшеніе вашего дѣла,-- послѣдуйте за мною!" Насъ повели на эшафотъ, но не прямо на него, а обходомъ, вдоль рядовъ войскъ, сомкнутыхъ въ каре. Такой обходъ, какъ я узналъ послѣ, назначенъ былъ для назиданія войска, и именно Московскаго полка, такъ какъ между нами были офицеры, служившіе въ этомъ полку -- Момбели, Львовъ... Священникъ, съ крестомъ въ рукѣ, выступалъ впереди, за нимъ мы всѣ шли одинъ за другимъ по глубокому снѣгу. Въ каре стояли, казалось мнѣ, нѣсколько полковъ, потому обходъ нашъ по всѣмъ 4 рядамъ его былъ довольно продолжительный. Передо мною шагалъ высокій ростомъ Павелъ Николаевичъ Филипповъ, впослѣдствіи умершій отъ раны, полученной имъ при штурмѣ Карса въ 1854 году, сзади меня шелъ Константинъ Дебу. Послѣдними въ этой процессіи были: Кашкинъ, Европеусъ и Пальмъ. Насъ интересовало всѣхъ, что будетъ съ нами далѣе. Вскорѣ вниманіе наше обратилось на сѣрые столбы, врытые съ одной стороны эшафота; ихъ было, сколько мнѣ помнится, много... Мы шли переговариваясь: Что съ нами будутъ дѣлать?-- Для чего ведутъ насъ по снѣгу?-- Для чего столбы у эшафота? Привязывать будутъ, военный судъ,-- казнь разстрѣляніемъ. Неизвѣстно, что будетъ,-- вѣроятно, всѣхъ на каторгу"...
Такого рода мнѣнія высказывались громко, то спереди, то сзади отъ меня, и мы медленно пробирались по снѣжному пути и подошли къ эшафоту. Войдя на него, мы столпились всѣ вмѣстѣ и опять обмѣнялись нѣсколькими словами. Съ нами вмѣстѣ взошли и насъ сопровождавшіе солдаты и размѣстились за нами. Затѣмъ распоряжались офицеръ и чиновникъ со спискомъ въ рукахъ. Начались вновь выкликиваніе и разстановка, причемъ порядокъ былъ нѣсколько измѣненъ. Насъ поставили двумя рядами перпендикулярно къ городскому валу. Одинъ рядъ, меньшій, начинавшійся Петрашевскимъ, былъ поставленъ съ лѣваго фаса эшафота, тамъ были: Петрашевскій, Спѣшневъ, Момбели, Львовъ, Дуровъ, Григорьевъ, Толь, Ястржемскій, Достоевскій...
Другой рядъ начинался кѣмъ не помню, но вторымъ стоялъ Филипповъ, потомъ я, подлѣ меня Дебу старшій, за нимъ его братъ Ипполитъ, затѣмъ Плещеевъ, Тимковскій, Ханыковъ, Головинскій, Кашкинъ, Европеусъ и Пальмъ. Всѣхъ насъ было 23 человѣка, но я не могу вспомнить остальныхъ... Когда мы были уже разставлены въ означенномъ порядкѣ, войскамъ скомандовано было "на кара-улъ", и этотъ ружейный пріемъ, исполненный одновременно нѣсколькими полками. раздался по всей площади свойственнымъ ему ударнымъ звукомъ. Затѣмъ скомандовано было намъ: "шапки долой!" -- но мы къ этому не были подготовлены и почти никто не исполнилъ команды, тогда повторено было нѣсколько разъ: "снять шапки, будутъ конфирмацію читать" и съ запоздавшихъ приказано было стащить шапку сзади стоявшему солдату, Намъ всѣмъ было холодно и шапки на насъ были хотя и весеннія, но все же закрывали голову. Послѣ того, чиновникъ въ мундирѣ сталъ читать изложеніе вины каждаго въ отдѣльности, становясь противъ каждаго изъ насъ. Всего невозможно было уловить, что читалось,-- читалось скоро и невнятно, да и притомъ же мы всѣ содрогались отъ холода. Когда дошла очередь до меня, то слова, произнесенныя мною въ память Фурье "о разрушеніи всѣхъ столицъ и городовъ", занимали видное мѣсто въ винѣ моей.
Чтеніе это продолжалось добрыхъ полчаса, мы всѣ страшно зябли. Я надѣлъ шапку и завертывался въ холодную шинель, но вскорѣ это было замѣчено и шапка съ меня была сдернута рукою стоявшаго за мною солдата. По изложеніи вины каждаго, конфирмація оканчивалась словами: "Полевой уголовный судъ приговорилъ всѣхъ къ смертной казни -- разстрѣляніемъ, и 19-го сего декабря Государь Императоръ собственноручно написалъ:-- "Быть по сему".
Мы всѣ стояли въ изумленіи; чиновникъ сошелъ съ эшафота. Затѣмъ намъ поданы были бѣлые балахоны и колпаки, саваны, и солдаты, стоявшіе сзади насъ, одѣвали насъ въ предсмертное одѣяніе. Когда мы всѣ уже были въ саванахъ, кто-то сказалъ: "Каковы мы въ этихъ одѣяніяхъ!".
Взошелъ на эшафотъ священникъ,-- тотъ же самый, который насъ велъ,-- съ евангеліемъ и крестомъ и за нимъ принесенъ и поставленъ былъ аналой. Помѣстившись между нами на противоположномъ входу концѣ, онъ обратился къ намъ съ слѣдующими словами: "Братья! Предъ смертью надо покаяться... Кающемуся Спаситель прощаетъ грѣхи... Я призываю васъ къ исповѣди"...
Никто изъ насъ не отозвался на призывъ священника,-- мы стояли молча, священникъ смотрѣлъ на всѣхъ насъ и повторно призывалъ насъ къ исповѣди. Тогда, одинъ изъ насъ -- Тимковскій -- подошелъ къ нему и, пошептавшись съ нимъ, поцѣловалъ евангеліе и возвратился на свое мѣсто. Священникъ, посмотрѣвъ еще на насъ и видя, что болѣе никто не обнаруживаетъ желанія исповѣдаться, подошелъ къ Петрашевскому съ крестомъ и обратился къ нему съ увѣщаніемъ, на что Петрашевскій отвѣтилъ ему нѣсколькими словами. Что было сказано имъ осталось неизвѣстнымъ: слова Петрашевскаго слышали только священникъ и весьма немногіе, близъ его стоявшіе, а даже, можетъ быть, только одинъ сосѣдъ его Спѣшневъ. Священникъ ничего не отвѣтилъ, но поднесъ къ устамъ его крестъ и Петравшевскій поцѣловалъ крестъ. Послѣ того онъ, молча, обошелъ съ крестомъ всѣхъ насъ и всѣ приложились къ кресту. Затѣмъ священникъ, окончивъ дѣло это, стоялъ среди насъ какъ бы въ раздумьи. Тогда раздался голосъ генерала, сидѣвшаго на конѣ возлѣ эшафота: "Батюшка! Вы исполнили все, вамъ больше здѣсь нечего дѣлать!"...
Священникъ ушелъ и сейчасъ же взошли нѣсколько человѣкъ солдатъ къ Петрашевскому, Спѣшневу и Момбели, взяли ихъ за руки и свели съ эшафота, они подвели ихъ къ сѣрымъ столбамъ и стали привязывать каждаго къ отдѣльному столбу веревками. Разговоровъ при этомъ не было слышно. Осужденные не оказывали сопротивленія. Имъ затянули руки позади столбовъ и затѣмъ обвязали веревки поясомъ. Потомъ отдано было приказаніе: "колпаки надвинуть на глаза", послѣ чего колпаки опущены были на лица привязанныхъ товарищей нашихъ. Раздалась команда: "Клацъ" и вслѣдъ затѣмъ группа солдатъ -- ихъ было человѣкъ 16,-- стоявшихъ у самаго эшафота, по командѣ направила ружья къ прицѣлу на Петрашевскаго, Спѣшнева и Момбели. . . . . . . . . .