Декабрь мѣсяцъ былъ совершенно безцвѣтенъ и не былъ прерываемъ никакими новыми освѣжающими или отягчающими впечатлѣніями. Всѣ выгоды, какія можно было извлечь изъ новой мѣстности моего помѣщенія, были уже исчерпаны мною, болѣе нельзя было выдумать, и оставалось ожидать пришествія чего-либо снаружи, извнѣ въ мою тюремную гробницу, гдѣ я пропадалъ съ тоски и терялъ, казалось мнѣ, мои послѣднія жизненныя силы. И теперь, когда я вспоминаю это ужасное мое положеніе, и теперь, по прошествіи столькихъ лѣтъ, кажется мнѣ, что безъ тяжелаго поврежденія или увѣчья на всю жизнь въ моемъ мозговомъ органѣ, я не могъ бы долѣе выносить одиночнаго заключенія, а между тѣмъ извѣстно же, что многіе и прежде и послѣ меня выносили еще и дольшія таковыя же. Переносчивость у людей, конечно, различна; вообще здоровый человѣкъ живучъ, и жизнь насъ убѣждаетъ нерѣдко, что мы на самомъ дѣлѣ можемъ перенести гораздо болѣе, чѣмъ полагаемъ. Сидѣніе мое перешло уже на 8-й мѣсяцъ, томленіе и упадокъ духа были чрезвычайные, занятія не шли вовсе, я не могъ болѣе оживлять себя ничѣмъ; пересталъ говорить самъ съ собою, какъ-то машинально двигался по комнатѣ или лежалъ на кровати въ апатіи. Повременамъ являлись приступы тоски невыносимые, и чаще и дольше прежняго сидѣлъ я на полу. Сонъ былъ тревожный, сновидѣнія все въ томъ же печальномъ кругу и съ кошмарами. Такъ дожито было до 22 декабря 1849 г. Въ этотъ день, какъ во всѣ прочіе дни, проведя ночь безпокойно, до свѣта, часовъ въ шесть я поднялся съ постели и, по установившемуся уже давно разумному обычаю, инстинктивно направился къ окну, сталъ на подоконникъ, отворилъ фортку, дышалъ свѣжимъ воздухомъ, а вмѣстѣ съ тѣмъ и воспринималъ впечатлѣнія погоды новаго дня. И въ этотъ день я былъ въ такомъ же упадкѣ духа, какъ и во всѣ прочіе дни.

Было еще темно, на колокольнѣ Петропавлоскаго собора прозвучали переливы колоколовъ и за ними бой часовъ, возвѣстившій половину седьмого. Вскорѣ разглядѣлъ я, что земля покрыта была новымъ выпавшимъ снѣгомъ. Послышались какіе-то голоса и сторожа, казалось, чѣмъ-то были озабочены. Замѣтивъ что-то новое, я дольше остался на окнѣ и все болѣе замѣчалъ какое-то происходящее необыкновенное движеніе туда и сюда и разговоры спѣшившихъ крѣпостныхъ служителей. Между тѣмъ, разсвѣтало все болѣе и хожденіе, и озабоченность крѣпостного начальства обозначались все явственнѣе. Это продолжалось съ часъ времени. При видѣ такого небывалаго еще никогда явленія въ крѣпости, несмотря на упадокъ духа, я вдругъ оживился и любопытство, и вниманіе ко всему происходившему возростали съ каждой минутой. Вдругъ вижу, изъ-за собора выѣзжаютъ кареты -- одна, двѣ, три... и все ѣдутъ, и ѣдутъ, безъ конца, и устанавливаются вблизи бѣлаго дома и за соборомъ. Потомъ глазамъ моимъ предстало еще новое зрѣлище: выѣзжалъ многочисленный отрядъ конницы, эскадроны жандармовъ слѣдовали одинъ за другимъ и устанавливались около каретъ... Что бы это все значило? Ужъ не похороны ли снова какіе? Но для чего же пустыя кареты?!.. Ужъ не настало ли окончаніе нашего дѣла?.. Сердце забилось... да, конечно, эти кареты пріѣхали за нами!.. Неужели конецъ?! Вотъ и дождался я послѣдняго дня!.. Съ 22 апрѣля по 22 декабря, 8 мѣсяцевъ сидѣлъ я взаперти. А теперь что будетъ?!

Вотъ служители въ сѣрыхъ шинеляхъ несутъ какія-то платья, перекинутыя черезъ плеча, они идутъ скоро вслѣдъ за офицеромъ, направляясь къ нашему корридору. Слышно, какъ они вошли въ корридоръ; зазвенѣли связки ключей и стали отворяться кельи заключенныхъ. И до меня дошла очередь; вошелъ одинъ изъ знакомыхъ офицеровъ съ служителемъ; мнѣ принесено было мое платье, въ которомъ я былъ взятъ, и, кромѣ того, теплые, толстые чулки. Мнѣ сказано, чтобы я одѣлся и надѣлъ чулки, такъ какъ погода морозная. "Для чего это? Куда насъ повезутъ?-- Окончено наше дѣло?" -- спрашивалъ я его,-- на что мнѣ данъ былъ отвѣтъ уклончивый и короткій при торопливости уйти. Я одѣлся скоро, чулки были толстые и я едва могъ натянуть сапоги. Вскорѣ передо мною отворилась дверь и я вышелъ. Изъ корридора я выведенъ былъ на крыльцо, къ которому подъѣхала сейчасъ же карета и мнѣ предложено было въ нее сѣсть. Когда я вошелъ, то вмѣстѣ со мною влѣзъ въ карету и солдатъ въ сѣрой шинели и сѣлъ рядомъ -- карета была двухмѣстная. Мы двинулись, колеса скрипѣли, катясь по глубокому, морозомъ стянутому, снѣгу. Оконныя стекла кареты были подняты и сильно замерзлыя, видѣть черезъ нихъ нельзя было ничего. Была какая-то остановка: вѣроятно, поджидались остальныя кареты. Затѣмъ началось общее и скорое движеніе. Мы ѣхали, я ногтемъ отскабливалъ замерзшій слой влаги отъ стекла и смотрѣлъ секундами -- оно тускнѣло сейчасъ же.

"Куда мы ѣдемъ, ты не знаешь?" -- спросилъ я.

-- Не могу знать -- отвѣчалъ мой сосѣдъ.

"А гдѣ же мы ѣдемъ теперь? Кажется, выѣхали на Выборгскую?"

Онъ что-то пробормоталъ. Я усердно дышалъ на стекло, отчего удавалось минутно увидѣть кое-что изъ окна. Такъ ѣхали мы нѣсколько минутъ, переѣхали Неву; я безпрестанно скоблилъ ногтемъ или дышалъ на стекло.

Мы ѣхали по Воскресенскому проспекту, повернули на Кирочную и на Знаменскую,-- здѣсь опустилъ я быстро и съ большимъ усиліемъ оконное стекло. Сосѣдъ мой не обнаружилъ при этомъ ничего непріязненнаго -- и я съ полминуты полюбовался давно невиданной мною картиной пробуждающейся въ ясное, зимнее утро столицы; прохожіе шли и останавливались, увидѣвъ передъ собою небывалое зрѣлище -- быстрый поѣздъ экипажей, окруженный со всѣхъ сторонъ скачущими жандармами съ саблями наголо! Люди шли съ рынковъ; надъ крышами домовъ поднимались повсюду клубы густого дыма только-что затопленныхъ печей, колеса экипажей скрипѣли по снѣгу. Я выглянулъ въ окно и увидѣлъ впереди и сзади каретъ эскадроны жандармовъ. Вдругъ скакавшій близъ моей кареты жандармъ подскочилъ къ окну и повелительно и грозно закричалъ: "не оттуливай!" Тогда сосѣдъ мой спохватился и поспѣшно закрылъ окно. Опять я долженъ былъ смотрѣть въ быстро исчезающую щелку! Мы выѣхали на Лиговку и затѣмъ поѣхали по Обводному каналу. ѣзда эта продолжалась минутъ тридцать. Затѣмъ повернули направо и, проѣхавъ немного, остановились; карета отворилась предо мною и я вышелъ.

Посмотрѣвъ кругомъ, я увидѣлъ знакомую мнѣ мѣстность -- насъ привезли на Семеновскую площадь. Она была покрыта свѣжевыпавшимъ снѣгомъ и окружена войскомъ, стоявшимъ въ каре. На валу вдали стояли толпы народа и смотрѣли на насъ; была тишина, утро яснаго зимняго дня и солнце, только-что взошедшее, большимъ, краснымъ шаромъ блистало на горизонтѣ сквозь туманъ сгущенныхъ облаковъ.

Солнца не видалъ я 8 мѣсяцевъ и представшая глазамъ моимъ чудесная картина зимы и объявшій меня со всѣхъ сторонъ воздухъ произвели на меня опьяняющее дѣйствіе. Я ощущалъ неописанное благосостояніе и нѣсколько секундъ забылъ обо всемъ. Изъ этого забвенья въ созерцаніи природы выведенъ я былъ прикосновеніемъ посторонней руки: кто-то взялъ меня безцеремонно за локоть, съ желаніемъ подвинуть впередъ, и, указавъ направленіе, сказалъ мнѣ: "Вонъ туда ступайте!" Я подвинулся впередъ, меня сопровождалъ солдатъ, сидѣвшій, со мною въ каретѣ. При этомъ я увидѣлъ, что стою въ глубокомъ снѣгу, утонувъ въ него всею ступнею; я почувствовалъ, что меня обнимаетъ холодъ. Мы были взяты 22 апрѣля въ весеннихъ платьяхъ и такъ въ нихъ и вывезены 22 декабря на площадь.