-- На 900... лѣтъ?!-- проговорилъ я слабымъ голосомъ,-- въ крѣпости... на 900 лѣтъ?.. Но потомъ, опомнившись, спросилъ:
-- Да какже это?.. Вѣдь я же не буду жить 900 лѣтъ!
"Это не ваше дѣло", сказалъ мнѣ рѣшительнымъ голосомъ Лобановъ-Ростовскій, злобно впившись въ меня своими глазами: "Мы уже позаботились о томъ, чтобы вы жили 900 лѣтъ"... а потомъ прибавилъ еще какъ бы для подтвержденія и усиленія по-нѣмецки:
"Es ist dafür gesorgt", и при этихъ словахъ закричалъ: "возьмите его и отведите сейчасъ же въ тюрьму".
Меня схватили за обѣ руки, я сталъ отбиваться ногами и закричалъ: "Проклятые! Что вы дѣлаете?!" Въ такомъ состояніи я проснулся. Сердце стучало и я былъ внѣ себя. Все было тихо, свѣча, замѣнявшая прежнюю плошку, поставленная на окнѣ въ глиняной посудѣ, заставленная книгами, слегка освѣщала потолокъ комнаты. Увидѣвъ себя лежащимъ на кровати, въ знакомой мнѣ обстановкѣ, я понялъ, что это былъ сонъ; но страшный сонъ этотъ стоялъ живымъ видѣніемъ передъ глазами моими. Я былъ настолько подавленъ имъ, что громадный размѣръ всей этой нелѣпой чепухи не заставилъ меня ни разу усмѣхнуться. 900 лѣтъ, думалъ я, это только рельефное выраженіе пожизненнаго заключенія: сколько бы ни продолжалась жизнь,-- хотя бы 900 лѣтъ, -- ты все будешь въ тюрьмѣ и никогда не выйдешь болѣе на воздухъ и не увидишь не только никого изъ близкихъ людей, но будешь уединенъ это всего міра!!...
Такъ лежалъ я, смотря на освѣщенный потолокъ. Я былъ очень утомленъ, глаза смыкались. "Сонъ-то и исчезъ какъ сонъ, думалъ я, а вчерашнее мое видѣніе -- то дѣйствительность неудалимая, неотступная! И онато туманнымъ призракомъ носилась передъ сонными моими глазами... И кажется мнѣ -- я засыпаю снова, брежу о чемъ-то ни во снѣ, ни наяву; какія-то лица, съ самыми разнообразный рожами и разноцвѣтными головными нарядами, мелкаютъ передъ глазами, вытѣсняя одни другихъ, они гримасничаютъ, пучатъ глаза... откуда-то слышится шумъ, какъ бы большого пильнаго завода въ полномъ ходу и затѣмъ ритмъ этого шума превращается въ дыхательное храпѣніе какого-то привязаннаго къ кровати спящаго страдальца-великана -- и все становится громче и страшнѣе; я просыпаюсь съ біеніемъ сердца, лежу, смотрю на потолокъ; передъ глазами мелькаютъ разноцвѣтные переливы огней и слышатся перекликающіеся голоса, свистъ и шумъ въ ушахъ.-- Что же это такое?-- думалъ я,-- сплю я или не сплю? Голова у меня болитъ, во рту сухо, какъ бы отъ внутренняго жара, мнѣ хочется пить,-- я встаю. Какая-то горечь во рту, давленіе подъ ложечкой и вдругъ голова закружилась. Схватившись за столъ, я опустился на табуретъ, меня сильно затошнило и вырвало, потомъ изъ носа закапала кровь, и я оставался въ сидячемъ положеніи у стола, придерживая голову облокотившеюся на немъ рукою.
Чувствуя себя облегченнымъ, я пошелъ къ окну, напился воды, потомъ добрался до постели и заснулъ уже не столь тревожнымъ сномъ. Утромъ проснулся болѣе утомленнымъ, чѣмъ въ какой-либо день пребыванія моего въ крѣпости. Голова была тяжела и въ ушахъ звенѣло.Я напился воды, отворилъ фортку, облилъ голову водой и стоялъ на окнѣ, дыша холоднымъ ноябрьскимъ воздухомъ. Въ этотъ день я часто ложился на постель и засыпалъ; аппетита не было и я до вечерняго чая ничего не ѣлъ. Вспоминая теперь все со мною происходившее въ эту памятную ночь, я вижу ясную картину острой гипереміи мозга, развившейся вслѣдствіе душевнаго возмущенія предшествовавшаго дня, и затѣмъ благополучно миновавшей.
XVI.
Послѣдующіе за симъ дни я чувствовалъ себя слабымъ; упадокъ духа выражался еще большею бездѣятельностью, даже обыкновенныя вседневныя дѣла были въ забвеніи -- я мылся кое-какъ, не вытирался холодной водой, гимнастическія движенія не производились, голуби и тараканы были совсѣмъ забыты въ эти дни. Книги, раскрытыя, то та, то другая, лежали на столѣ, но не читались. Такое угнетенное состояніе продолжалось нѣсколько дней, но оно мало-по-малу стало проходить. Новый и военный судъ, вдругъ такъ нежданно нависшій надъ нами, породилъ во мнѣ двѣ подавляющія мысли: 1) вмѣсто ежедневно ожидаемаго окончанія дѣла, я вдругъ увидѣлъ, что оно сызнова начинается, и 2) меньшая надежда на столь горячо желаемое мною избавленіе отъ одиночнаго заключенія и отъ казни ссылкою въ Сибирь. По прошествіи нѣсколькихъ дней мысли мои мало-по-малу облегчались слѣдующими соображеніями. Судъ военный долженъ быть скорый -- они не будутъ мѣшкать, да, кромѣ того, меня спрашивали, не имѣю-ли я чего прибавить къ тому, что мною уже показано, а потому я сообразилъ, изъ этихъ словъ, что прежній разборъ дѣла не заброшенъ, и, вѣроятно, они будутъ руководствоваться имъ,-- что ускоритъ дѣло. Размышляя такимъ образомъ, я вновь прибѣгъ къ моему неизбѣжному, ложному предположенію о достаточности двухнедѣльнаго срока. Другое же предположеніе мое о неблагополучномъ исходѣ дѣла не переставало сокрушать меня все остальное время моего пребыванія въ крѣпости, но, и объ этомъ думая, я склоненъ былъ утѣшать себя, что я, можетъ быть, и ошибаюсь. Думая о возможности смертной казни по военному суду, я тоже утѣшалъ себя, что это будетъ не веревка, а огнестрѣльное оружіе. Очень скверно, тяжело жилось. Былъ уже конецъ ноября, 7 мѣсяцевъ уже сидѣлъ я и, озираясь назадъ, я видѣлъ длинный рядъ прожитыхъ мною скорбей и мукъ и удивлялся, какъ это мои двухнедѣльные сроки могли затянуться на столь долгое время, и говорилъ себѣ, какое счастье доставилъ мнѣ этотъ самообманъ и каково было бы мнѣ съ самаго начала, если бы я зналъ, что и въ 7 мѣсяцевъ дѣло наше не кончится. Теперь, думалъ я, несомнѣнно, послѣ столь долгаго времени, оно должно быть уже пришедшимъ къ истинному и дѣйствительному концу, котораго самый поздній срокъ двѣ недѣли. Вотъ наступилъ уже и декабрь. Погода была снѣжная и морозная, но въ комнатѣ было тепло и сильно нагрѣваемая печь радовала пріютившихся около нея таракановъ. Я стоялъ часто у фортки. Прохожихъ было мало; въ праздничные же дни отъ обѣдни шло довольно много, но изъ знакомыхъ я никого не замѣтилъ. Иногда часу въ третьемъ дня я видѣлъ, однако же, проходящаго мимо моего окна кого-либо изъ братьевъ или моего дядю М. С. Бижеича. Варинька приходила тоже въ свой уголокъ у собора часто, утирала слезы платкомъ и всегда проходила мимо моего окна. Одно обстоятельство, о которомъ забылъ я упомянуть: изъ окна моего виденъ былъ бѣлый домъ, въ которомъ разбиралось наше дѣло, и я нерѣдко смотрѣлъ, какъ подъѣзжали къ нему экипажи. Вечеромъ экипажей не видно было, но окна въ помѣщеніи второго этажа были сильно освѣщены и видимы были сначала движущіяся фигуры, потомъ онѣ усаживались и движеніе замѣтно было только повременамъ. Видно даже было, какъ по истеченіи нѣкотораго времени проходили мимо окна то тотъ, то другой подсудимый. Еслибъ у меня была подзорная труба или хорошій бинокль, то я увидѣлъ бы, безъ сомнѣнія, многихъ моихъ товарищей и разсматривалъ бы цѣлые часы, съ любопытствомъ, лица компетентныхъ цѣнителей нашихъ дѣяній, или, лучше сказать, нашихъ помышленій, но, видя передъ собою только мелькавшія части облика этого зрѣлища, я смотрѣлъ на него недолго, предаваясь при этомъ разнымъ размышленіямъ. Такое мое созерцательное, глубоко-закулисное положеніе продолжалось обыкновенно не болѣе 10--20 минутъ, послѣ чего я утомлялся и сходилъ съ окна, нерѣдко произнося стихи Лермонтова: "Кипѣлъ, сіялъ ужъ въ полномъ блескѣ балъ!" -- сперва дословно, потомъ въ измѣненномъ видѣ, примѣняясь къ настоящему случаю, замѣнивъ слово балъ словомъ судъ.