XV.
Однажды утромъ принесено было мнѣ мое платье, и я былъ вновь потребованъ въ судъ. Меня не требовали уже три мѣсяца, если не болѣе, и надо было ожидать чего-либо особеннаго. Съ безпокойствомъ и любопытствомъ вошелъ я вновь въ бѣлый домъ, на лѣстницу, въ знакомую уже мнѣ, по прежнимъ хожденіямъ, комнату и былъ страшно изумленъ представшимъ глазамъ моимъ зрѣлищемъ: вмѣсто прежнихъ пяти судей нашихъ, за прежнимъ маленькимъ столомъ передо мной былъ цѣлый ареопагъ -- человѣкъ двадцать генераловъ, въ парадномъ одѣяніи, сидѣли за длиннѣйшимъ, накрытымъ краснымъ сукномъ, столомъ. На одномъ концѣ его сидѣлъ высокаго роста генералъ съ крупными чертами лица, съ суровымъ, казалось мнѣ, взглядомъ, худой, блѣдный, съ жидкими бѣлокурыми волосами. Онъ и теперь, какъ живой, сидитъ передъ моими глазами. Онъ смотрѣлъ на меня сурово и безчувственно (такъ, по крайней мѣрѣ, казалось мнѣ, но, можетъ быть, я и ошибался въ этомъ). Впослѣдствіи узналъ я, что это былъ Лобановъ-Ростовскій. На другомъ концѣ стола, спиною къ окну, за пюпитромъ, стоялъ какой-то чиновникъ (секретарь присутствія). Когда я вошелъ, взоры всѣхъ устремились на меня. Я сдѣлалъ нѣсколько шаговъ и очутился около секретаря, который тоже, обернувшись ко мнѣ, смотрѣлъ на меня. Окинувъ взоромъ все это присутствіе, я былъ въ страшномъ недоумѣній:-- Что это?.. Зачѣмъ такая перемѣна, гдѣ прежніе наши судьи? Имъ не дали докончить нашего дѣла,-- думалъ я,-- ихъ нашли слишкомъ къ намъ внимательными, и вотъ назначили другихъ. Такія мысли вдругъ охватили меня. Едва успѣлъ я подумать объ этомъ, какъ услышалъ обращенный ко мнѣ вопросъ. Лобановъ-Ростовскій спрашивалъ меня, какъ моя фамилія, затѣмъ спросилъ: "Все ли вы показали на слѣдствіи, не имѣете ли чего еще прибавить?" Такой вопросъ не мало удивилъ меня. Столько уже я говорилъ и писалъ и теперь вдругъ еще спрашивается, не имѣю ли я чего прибавить!-- Какъ?-- спросилъ я,-- еще прибавить?... Къ тому, что я уже говорилъ и писалъ?!-- "Я спрашиваю васъ, не имѣете ли вы чего прибавить къ тому, что вы показали по дѣлу вашему и въ оправданіе себя?" -- Нѣтъ!-- отвѣчалъ я съ увѣренностью.-- Я все показалъ и больше ничего не имѣю прибавить.-- Послѣ этого я былъ отпущенъ.
Ужасное впечатлѣніе произвело на меня это собраніе генераловъ, въ торжественномъ облаченіи по случаю несчастія, съ нами случившагося!....
-- "Что это значитъ"?... спрашивалъ я офицера, меня сопровождавшаго.-- "Отчего эта перемѣна?... Гдѣ же прежніе судьи наши?" -- Это, батенька, полевой уголовный судъ подъ предсѣдательствомъ Лобанова-Ростовскаго,-- отвѣтилъ онъ мнѣ.-- "Развѣ насъ отдали подъ военный судъ?" -- спросилъ я, удивленный.-- "Неужели же они начнутъ разсматривать дѣло съ самаго начала?"
Не помню, что мнѣ отвѣчалъ офицеръ; онъ уже не былъ мнѣ безучастный незнакомецъ, какъ прежде, но слова его не могли ничѣмъ утѣшить меня. И вотъ я вновь одинъ въ запертой комнатѣ. "Судъ съ самаго начала, тотъ уже не годился, что прежде былъ!" Тутъ я пожалѣлъ и князя Гагарина, и Долгорукова, и Ростовцева, и Набокова, и Дупельта... Ихъ нашли слишкомъ къ намъ снисходительными!... Но что меня еще ужасно сокрушило,-- это вновь отсрочка окончанія нашего дѣла и отсрочка не на двѣ недѣли, а на неопредѣленное, казалось мнѣ, нескончаемое время. Я былъ совершенно подавленъ этою одною мыслью. Съ самаго начала содержанія въ крѣпости я утѣшалъ себя двухнедѣльнымъ срокомъ и надеждою, что вотъ-вотъ уже наступаетъ конецъ дѣла. И вдругъ предо мной нежданно, внезапно, разверзлась бездонная пропасть; всѣ надежды мои на скорое избавленіе ссылкою въ Сибирь рушились вдругъ и самыя мрачныя зловѣщія мысли зародились въ головѣ моей:-- "Теперь смертная казнь или, что еще хуже -- присужденіе къ нескончаему одиночному заключенію!.... Уже такъ много страдалъ я, такъ измученъ, а какія муки предстоятъ еще впереди!... Двигаясь медленно по комнатѣ, я вдругъ останавливался и, хватаясь обѣими руками за голову, произносилъ мученическія слова:
"День ужасный, день самый несчастный въ жизни моей! О! если бы я могъ умереть, чтобы уже болѣе не думать ни о чемъ и перестать чувствовать жестокое мое заключеніе!... Въ такой глубокой тоскѣ я незамѣтнымъ образомъ опускался на полъ, въ обычное мое сидячее на колѣняхъ положеніе и заливался судорожнымъ смѣхомъ, до изнеможенія. Поднимаясь послѣ такого припадка, я чувствовалъ себя совершенно разбитымъ, немыслящимъ, безгласнымъ. Невыносимо тяжко прожитъ былъ этотъ злосчастный день. Завѣса мрачнаго будущаго приподнялася передо мною, надежда, подкрѣплявшая меня, исчезла, и я остался безъ всякой нравственной поддержки!...
Въ этотъ день гвоздемъ написалъ я на стѣнѣ, какъ мнѣ было тяжело,-- слова самыя горькія человѣка изстрадавшагося остались вырѣзанными моею рукою. Пусть прочтетъ, думалъ я, кто-либо, кто будетъ здѣсь помѣщенъ послѣ меня.
Въ такомъ состояніи легъ я въ постель, сонъ одолѣвалъ меня и зловѣщіе призраки, летавшіе надъ моею головой, сливались въ какой-то давящій туманъ и сонный бредъ. И вотъ снится мнѣ: зовутъ меня въ судъ, и офицеръ, сопровождающій меня, не говоритъ мнѣ ни слова. Иду молча, куда ведутъ, сердце сжимается предчувствіемъ чего-то ужаснаго, я иду какъ осужденный на гибель. Вотъ бѣлый домъ, вотъ уже и на лѣстницу вхожу я, колѣна дрожатъ; дверь отворилась -- я долженъ въ нее войти, и я вошелъ: за длиннымъ столомъ, накрытымъ краснымъ сукномъ, сидятъ въ мундирахъ генералы, и выпученные (казалось мнѣ) глаза ихъ смотрятъ на меня, а на предсѣдательскомъ мѣстѣ, устремивъ на меня строгій взглядъ, возсѣдалъ Лобановъ-Ростовскій. Я, переступивъ порогъ, остановился; кто-то сзади подтолкнулъ меня впередъ и я очутился около самаго стола: "Вы призваны выслушать рѣшеніе по вашему дѣлу", -- сказалъ предсѣдатель.-- затѣмъ, обратясь къ секретарю, сказалъ: "Прочтите ему бумагу".
Секретарь, переставъ смотрѣть на меня, взялъ бумагу и сталъ читать, отчеканивая медленно каждое слово. Прочтенное было редактировано приблизительно въ слѣдующихъ словахъ:
"Слѣдственная коммиссія по дѣлу злоумышленниковъ, въ которомъ участвовали вы, раскрывъ всѣ учиненныя ими злодѣянія, представила ихъ на заключеніе, высочайше назначеннаго надъ ними полевого уголовнаго суда, который, по разсмотрѣніи вашей виновности и участія въ преступленіи, приговорилъ васъ къ заключенію въ крѣпости на 900 лѣтъ". Чтеніе это, производившееся медленно, и заключительныя слова его произвели на меня потрясающее впечатлѣніе, какъ бы мнѣ нанесъ кто-либо смертельный ударъ въ голову. Я стоялъ безъ разсудка и памяти, какъ ошеломленный.-- "Вы поняли объявленіе суда?" спросилъ меня Лобановъ-Ростовскій громогласно.