-- Вотъ рекомендую,-- Глущенко, храбрый воинъ русскаго царя, посадившій на штыкъ ротнаго... За правду въ штыки вѣдь можно?
Я поклонился и подалъ руку Глущенкѣ.
-- А вотъ Меншиковъ -- капельмейстеръ, первый музыкантъ въ мірѣ!
Передо мною стояли два богатыря: Глущенко -- ростомъ выше средняго, коренастый мужъ, во цвѣтѣ лѣтъ, въ кандалахъ, съ обритой продольно съ бока до темянной макушки всей половиной головы, смуглый, рябоватый, съ красивыми закругленными чертами лица и горбатымъ носомъ Подробности совершеннаго имъ дѣйствія мнѣ мало извѣстны, но послѣдствія жестокаго надъ нимъ тѣлеснаго наказанія запечатлѣлись на его глубоко исполосованной шпицрутенами спинѣ (объ этомъ будетъ упомянуто въ дальнѣйшемъ описаніи). Богатырь душою и тѣломъ, онъ былъ тихъ и кротокъ, какъ овца, никогда не выражалъ сожалѣнія о совершившемся и не вымаливалъ себѣ прощенія, но былъ бодръ, веселъ и склоненъ къ побѣгу. Нельзя не упомянуть теперь же, что въ арестантскихъ пляскахъ онъ выступалъ лучшимъ танцоромъ и кандалы придавали его пляскѣ особую прелесть.
Другой былъ мужчина очень высокаго роста, съ большой головой. Онъ былъ обритъ въ поперечномъ направленіи, какъ и я. Черты лица -- крупныя, правильныя, лобъ большой и широкій, съ выдающимися висками. Преступленіе, имъ совершенное, было противъ военной дисциплины: будучи помощникомъ капельмейстера въ полковомъ оркестрѣ, онъ возненавидѣлъ своего начальника за его бездарность, поправлялъ его, останавливалъ оркестръ во время репетицій и, наконецъ, нанесъ ему оскорбленіе при исполненіи имъ служебной обязанности. Въ острогѣ онъ былъ тихъ, спокоенъ, блѣденъ, молчаливъ. Музыкальныхъ инструментовъ у него не было. При случаѣ выпивалъ.
Занялись приготовленіемъ въ глиняной чашѣ какого-то холоднаго жидкаго кушанья. Это была тюря съ чернымъ хлѣбомъ, квасомъ и лукомъ. Квасъ былъ мнѣ пріятенъ, и эта кислая похлебка была гораздо вкуснѣе принесеннаго мнѣ жидкаго супа. Я ѣлъ вмѣстѣ съ ними, чувствуя себя уже не одинокимъ, а съ людьми мнѣ доброжелательствующими. Не помню, что тутъ было говорено, но печали не было замѣтно ни на лицахъ, ни въ бесѣдахъ раздѣлявшихъ со мною вечернюю трапезу,-- они болтали, смѣясь и остря.
Наступала ночь, движеніе, ходьба уменьшались, шумъ и говоръ смолкали; большая часть лежала на нарахъ. Одинъ изъ сосѣдей предлагалъ мнѣ свой тюфякъ, и меня къ принятію его уговаривали со мною ужинавшіе, но я отказался вѣжливо отъ оказанной мнѣ любезности и соединеннаго съ нею одолженія и предпочелъ досчатыя нары. У меня была подушка и больше ничего для ночлега, но я былъ молодъ, здоровъ и достаточно уже окрѣпъ въ дорогѣ отъ быстраго движенія по морозному воздуху. Все же, однако, къ тому небывалому еще въ моей жизни ночлегу надо было какъ нибудь приловчиться; я снялъ толстые сѣрые брюки и подложилъ ихъ подъ себя, вмѣсто постели, а полушубкомъ, который, по моему малому росту, былъ для меня достаточно длиненъ, я закрылся и, усталый, растянулся. Унтеръ-офицеръ мой скоро захрапѣлъ на своей кровати. Вдругъ вижу я, идетъ вновь уже вышеупомянутый высокій, бѣлобрысый арестантъ, назвавшій меня землячкомъ, останавливается передъ образами и, ставъ на колѣни, поднявъ обѣ руки и запрокинувъ голову, вполголоса говоритъ: "Господи! прости, прости меня грѣшнаго!" Постоявъ такъ неподвижно съ поднятыми къ образамъ руками, онъ творитъ земной поклонъ тоже нѣкоторое время въ этомъ положеніи, приникши къ землѣ головой. Потомъ встаетъ тихо и удаляется на свое мѣсто. Это была его вечерняя передъ сномъ молитва. Она привлекла меня своею простотою и глубокимъ чувствомъ. Арестантъ этотъ именовался Морозовымъ и былъ одинъ изъ интересовавшихъ меня все время и расположенныхъ ко мнѣ людей. Я привсталъ и смотрѣлъ на него съ любопытствомъ, потомъ легъ, но долго не могъ заснуть: такъ много новаго и дающаго матеріалъ совсѣмъ инымъ, чѣмъ прежде, размышленіямъ, представилось глазамъ моимъ.
Обитель скорби и неволи, думалъ я, какъ можно жить, не вѣдая сего. Развѣ они преступники, злодѣи? И что люди называютъ злодѣяніемъ? Минутную горячность, за которою слѣдуетъ вся остальная жизнь раскаянія! И вмѣсто того, чтобы пожалѣть несчастнаго человѣка и облегчить его страданія, навѣсили на него кандалы и наложили на лицо клеймо убійцы!
Трудно мнѣ, но вѣдь иначе нельзя было бы увидѣть того, что я вижу! Люди живутъ въ невѣдѣніи, обманывая себя знаніемъ жизни; дорогою цѣною пріобрѣтается знаніе. Надо имѣть право и самому низойти въ адъ, чтобы увидѣть всѣ муки несчастныхъ, и издѣванія надъ людьми -- заклейменныя лица, исполосованныя въ рубцахъ шпицрутенами спины, закованныя въ цѣпи ноги, бритыя головы, вдоль и поперекъ, обезображенныя пятнами и несиметричными цвѣтами платья ихъ, запираніе на ключъ отъ общенія съ людьми... надо самому перенесть на себѣ все это, чтобы понять всю тяжесть и разнообразіе страданій... Такъ думая, я засыпалъ, подавленный массою тягостныхъ впечатлѣній, и я заснулъ крѣпко на моемъ жесткомъ ложѣ.
Не знаю, долго ли я спалъ, но былъ разбуженъ крикомъ и громкимъ ругательствомъ одного изъ спящихъ на нижнихъ нарахъ, противъ меня. Другіе тоже пробудились и сидѣли на своихъ ложахъ, не понимая сначала, какъ и я, что случилось: арестантъ, поднявшій крикъ, вскочилъ съ мѣста и, смотря на верхнія нары, осыпалъ самыми грубыми, самыми отвратительными ругательствами лежавшихъ на нихъ.