Въ слѣдующіе затѣмъ дни стало повторяться то же самое. Я все вникалъ въ жизнь моихъ новыхъ сожителей и товарищей по заключенію и знакомился все болѣе съ особенностями ихъ жизни.
Новоприбывшихъ не посылали сейчасъ же на работы, но давали имъ отдохнуть нѣсколько дней отъ путешествія, потому и мнѣ сдѣлано было это снисхожденіе. Люди уходили на работу, возвращались на короткое время для обѣда, и до самаго вечера я ихъ не видѣлъ. Вечеромъ же они приходили усталые и скоро укладывались спать. Разговоры мои съ ними были короткіе. Нѣсколько новыхъ личностей обратили на себя вниманіе. По вечерамъ нѣкоторые, имѣвшіе кое-какую пищу, принесенную ими изъ города, видя меня мимо идущимъ, обращались ко мнѣ со словами: "Не хотите ли повечерять съ нами вмѣстѣ", но я благодарилъ, не особенно дорожа пищею, привыкнувъ уже къ воздержанію въ казематѣ, и говорилъ, что я сытъ. "А ну же, еще попробуйте, можетъ быть, скушаете". Вообще обхожденіе ихъ со мною было очень привѣтливое. Турки были со мною особенно любезны и угощали меня иногда гороховыми пирогами, вродѣ лепешекъ, покупаемыми ими въ городѣ. Кельхинъ былъ моимъ утѣшителемъ во время дня, Биліо возвращался позднѣе другихъ, и вечернія мои бесѣды были большею частью съ нимъ. Онъ говорилъ мнѣ, между прочимъ, что имущество мое, привезенное со мною, плацъ-майоръ заявилъ намѣреніе продать съ аукціона, имѣя въ виду купить нѣкоторыя вещи (дорожную шапку, часы, и т. п.) самому подъ чужимъ именемъ. Читатель помнитъ вопросъ этого человѣка при моемъ первомъ свиданіи съ нимъ -- " много ли у тебя вещей )" -- въ этомъ высказался весь его хищническій характеръ, -- у него тогда уже появилась мысль о возможности поживиться чужимъ добромъ. Биліо говорилъ, что вещи эти, по закону, принадлежатъ моимъ наслѣдникамъ, если я самъ ими не могу владѣть. Права эти меня мало интересовали. Тутъ дѣло уже было не о вещахъ, а о томъ, чтобы какъ-нибудь сохранить жизнь свою и достоинство. Я бы голый бѣжалъ, еслибы могъ, изъ этого жилища скорби, неволи грязи, и мнѣ было уже не до вещей моихъ.
-- Но онъ подлецъ,-- говорилъ Биліо про плацъ-майора.-- Онъ, образованный человѣкъ, могъ бы. кажется, понять всю безнравственность такого поступка -- васъ лишить вещей, имѣя возможность сохранить ихъ до вашего выхода!
"Чортъ его возьми!-- говорилъ я.-- Пусть дѣлаютъ, что хотятъ. Тамъ же есть комендантъ,-- онъ же долженъ за ними смотрѣть".
-- Комендантъ?-- говорилъ Биліо.-- Этотъ старый трусъ вѣритъ во всемъ Червинскому, а этотъ картежникъ, игрокъ!
"Ну Богъ съ ними! Не будемъ говорить объ нихъ!" И затѣмъ мы переходили къ обыкновеннымъ разговорамъ.
Ужаснѣйшая нечистота, неопрятность были для меня трудно переносимы, насѣкомые осыпали меня, и я горько жаловался на эту нечисть, поддерживаемую еще болѣе тюфяками арестантовъ. На эти жалобы мой новый пріятель Биліо говорилъ мнѣ:
-- Ахъ! это одна изъ самыхъ малыхъ тягостей, которыми мы обсыпаемы здѣсь!-- Онъ уже сдѣлался безчувственъ къ такого рода впечатлѣніямъ.-- Не блохи, не вши тяжелы,-- онѣ не заѣдятъ человѣка, а люди невыносимы.
Также тяготился я страшно духотою спертаго воздуха по ночамъ. Въ помѣщеніи были кое-какія отдушины, которыя открывались по-временамъ помощью висячихъ веревокъ. Между арестантами было много уже старѣющихъ, которые еще, однако же, не признаны были неспособными къ работамъ. Между ними были слабые, боявшіеся простуды. Они не любили этихъ душниковъ и старались ихъ держать закрытыми. "Вишь опять открылъ душникъ, проклятый!" говоритъ одинъ, слѣзая съ наръ и, потянувъ веревку, захлопываетъ вентиляторъ. Черезъ нѣсколько времени подходитъ другой арестантъ, тоже слабый, и, потянувъ веревку въ другую сторону, съ гнѣвомъ произноситъ: "Этакая духота!.. Спать нельзя! Тутъ задохнешься скоро! Чучело заморское!.."
Мое помѣщеніе было какъ разъ близъ этого вентилятора, и я, съ своей стороны, вскакивая съ наръ, потихоньку отворялъ его, сколько могъ.