XII.
Настало 6 января, праздничный день -- Крещеніе. Утреннюю зарю пробили, какъ обыкновенно, но никто не торопился вставать. Медленно поднимались арестанты, шли мыться, и большая часть ихъ одѣвалась болѣе чисто,-- у кого было что надѣвать; на нѣкоторыхъ были цвѣтныя рубахи. Многіе передъ образами молились, не торопясь, ставъ на колѣни и прижимая пальцы къ груди, ходившіе мимо сторонились. Затѣмъ начались разговоры, болтовня, шутки, смѣхъ, движеніе прохаживавшейся взадъ и впередъ многочисленной толпы, безпрестанно сталкивающихся людей, между которыми нѣсколько десятковъ ступали тяжеловѣсно, гремя кандалами... Бряцающій звукъ этихъ цѣпей у каждаго имѣлъ свой особый, ему одному свойственный звукъ (timbre). По этому характерному звуку, соединенному всегда съ однимъ и тѣмъ же темпомъ походки, я скоро сталъ узнавать каждаго, близъ меня идущаго, по звону его кандаловъ. Сомкнутыя заклепанными гвоздями, желѣзныя плоскія кольца, вышиною съ вершокъ и толщиною съ мѣдный пятакъ, свободно обхватывали нижніе концы голеней. На нихъ висѣли съ каждой стороны удобно подвижные, соединенные тремя звеньями 4 желѣзные прута, толщиною съ писчее перо. Въ срединное, соединяющее прутья обѣихъ сторонъ, кольцо вдѣвался ремень, который и былъ носимъ поясомъ или же, вмѣсто этихъ прутьевъ, были сплошныя цѣпи съ обѣихъ сторонъ, сходившіяся въ одно большое кольцо, въ которомъ и продѣтъ былъ поясной ремень. Такимъ образомъ, весь этотъ гремучій желѣзный аппаратъ поддерживался въ висячемъ положеніи и, болтаясь, издавалъ своеобразный звонъ. Подъ кольцами же на голеняхъ, которыя обхватывали голое тѣло и причиняли боль, подшивались уже арестантомъ особаго рода ремни -- подкандальники (поджильники).
Въ это утро гремѣлъ цѣлый оркестръ цѣпныхъ инструментовъ. Музыка эта,-- тихія колебанія разно звучавшихъ звеньевъ цѣпей, какъ бы звуки природы, шумъ волнъ или пѣніе птицъ, не имѣла ничего шумнаго, непріятно раздражающаго.
Одинъ другого арестанты поздравляли съ праздникомъ, говорили, шутили и, повидимому, отдыхали отъ обыкновеннаго будничнаго дня. Они любили праздники, соблюдали и чтили ихъ.
Но вотъ на середину прохода выносится узкій длинный столъ и на немъ ставится разнаго рода пища -- хлѣбы, булки, крендели, гороховые пироги, куски сала и свинины,-- все это благотворительныя приношенія несчастнымъ заключеннымъ. Нарѣзанные куски хлѣба и пищи положены въ обиліи кучами,-- общая трапеза для всѣхъ арестантовъ, и двое изъ нихъ, артельщики, раздаватели пищи всѣмъ подходящимъ, соблюдаютъ порядокъ и безобидно надѣляютъ каждаго по мѣрѣ количества запаса. Подходящіе берутъ пищу, садятся на свои мѣста и начинаютъ ѣсть. Тутъ, откуда ни возьмись, многіе вытаскиваютъ шкалики съ водкой, иные и порядочные запасы спиртнаго напитка -- полуштофики и, взаимно угощаясь отдѣльными группами, вкушаютъ полученную пищу. Между тѣмъ, подходитъ и обѣденный часъ, и посуды наполняются свареннымъ въ кухнѣ супомъ съ крупою, и, кромѣ того, еще второе праздничное кушанье -- пшенная каша съ саломъ. Все смолкло и усердно предалось насыщенію своихъ живущихъ всегда впроголодь утробъ. Даже и въ острогѣ оправдалось мудрое изреченіе Brillât-Savarin: "La table est le seul endroit où Ton ne s'ennuie jamais pendant la première heure".
Запрещенный напитокъ циркулировалъ къ тому же обильно, и унтеръ-офицера и фельдфебель, щедро угощаемые, предавались общему отдохновенію. Кто покраснѣлъ весь, начинаетъ ругаться, буянить и замахивается въ драку, но остановленный смиряется, хмурясь, кто сидитъ грустный, въ раздумьи и молчаньи, кто изливаетъ чувства объятіями всѣхъ встрѣчныхъ и слюнявыми лобзаніями. Одинъ, бѣлобрысый, высокій, знакомый уже читателю, испивъ водки, сидитъ, поникнувъ головой, крѣпко задумавшись, и, вздохнувъ, произноситъ: "Помяни мя, Господи, егда пріидеши во царствіи Твоемъ!"
Близъ него находящійся говоритъ, смѣясь:
-- Ты чего разнюнился? Днесь со мною будеши въ аду!
Тотъ вскакиваетъ съ мѣста и, окинувъ его презрительнымъ взоромъ, восклицаетъ!-- Безстыдный!.. Не боишься ты Бога! Чьи слова произносишь и коверкаешь?!.. и, плюнувъ, отходитъ отъ него. Разсердившій его былъ высокаго роста, лѣтъ 40 мужчина, худой, съ большимъ носомъ -- бывшій, какъ я послѣ узналъ, псаломщикъ, по прозванію Ефимовъ -- по природѣ своей большой комикъ, о которомъ я имѣю еще кое-что разсказать впослѣдствіи.
-- Эхъ! Вы, ребята!-- восклицаетъ порядочно уже хлебнувшій горѣлки фельдфебель, выйдя на средину.-- Пьяницы вы, бродяги!.. Ну, у кого еще есть водка?..