"Всю выпили", отвѣчаетъ кто-то поодаль за спиною его.
-- Кто сказалъ?.. кто это?.. выходи!.. Никто не отвѣчаетъ и не обращаетъ на него вниманія. Шумъ, говоръ, звонъ цѣпей, пѣсни, то хоромъ, то по одиночкѣ, всякій предается веселью по-своему. Нѣкоторые сидятъ осовѣвши или ложатся на нары.
Не всѣ, однако же, пили, не у всѣхъ была водка, да многіе были и непьющіе, отрекшіеся отъ нея и соблюдавшіе воздержаніе. Я былъ угощаемъ многими, но, обмочивъ губы, удалялся и вновь былъ угощаемъ.
Уставъ глядѣть на это невиданное мною зрѣлище, я подсѣлъ къ туркамъ, непьющимъ по ихъ закону и сидѣвшимъ отдѣльною группою. Затѣмъ пошелъ я въ казарму неспособныхъ, посѣтить Кельхина и нашелъ его тоже выпившимъ.
Такъ проходилъ день Крещенія,-- первый видѣнный мною въ острогѣ праздникъ. Читатель понимаетъ, что послѣ слишкомъ сорока-лѣтней давности, въ памяти моей сохранилась только общность всего видѣннаго и слышаннаго мною въ дни моей молодости. Поблекли живые образы, голоса и рѣчи отдѣльныхъ личностей, которыхъ имена напрасно силюсь я вспомнить. Но и въ этой туманной картинѣ выступаютъ еще нѣкоторыя черты и слышанныя мною въ то время слова и изреченія. Ихъ стараюсь я теперь возстановить, по возможности, въ цѣлости ихъ подлинника. Голосъ мой слабъ для разсказа, или пѣсни, и перо непривычно къ литературному повѣствованію. Съ трудомъ выискиваются слова для описанія этого дѣйствительнаго и нынѣ существующаго еще въ жизни человѣка особаго рода дантовскаго ада, сокрытаго какъ бы въ подземныхъ жилищахъ отъ взоровъ сотней милліоновъ свободно проживающаго населенія городовъ и деревень, не имѣющаго о немъ никакого понятія.
Не знаю, какъ я буду продолжать, не знаю, что писать -- такъ много скучившихся вмѣстѣ, роящихся и мелькающихъ въ памяти разнообразнѣйшихъ, но оборванныхъ въ живой цѣлости впечатлѣній. Какъ разобраться въ этомъ хаосѣ элементовъ скорби и мученій человѣка, представшихъ однажды въ жизни и быстро, какъ все прочее, промелькнувшихъ передъ моими глазами? Потому писаніе это такъ медленно и такъ туго подвигается, и я нахожусь въ большомъ сомнѣніи, справлюсь ли я съ предпринятымъ мною трудомъ.
Ахъ! вѣдь это было давно, очень давно!
Вышеописаннымъ оканчивались мои воспоминанія и я болѣе не думалъ ихъ продолжать. Нынѣ принимаюсь вновь за покинутый мною въ 1891 году трудъ. На давно минувшія дѣла налегла еще одинадцати-лѣтняя давность, -- сверхъ прежнихъ тяготѣвшихъ уже надъ ними сорока слишкомъ лѣтъ! Несмотря на это, побуждаемый горячимъ желаніемъ занести въ нашу лѣтопись то, что еще осталось недосказаннымъ и лежитъ сокрытымъ это всѣхъ въ глубинѣ моего сердца, я принимаюсь вновь за прерванный, казалось мнѣ, уже навсегда, разсказъ, въ надеждѣ довести его до желаемаго мною окончанія,-- конечно, если не помѣшаютъ тому какія-либо непредвидѣнныя случайныя обстоятельства, возможныя въ жизни каждаго человѣка.
XIII.
Послѣ описаннаго мною крещенскаго праздника 6 января 1850 г. большая часть арестантовъ, полуопьяненные, улеглись спать, по мѣстамъ на нарахъ, кое-гдѣ сидѣли еще отдѣльными кучками, нерасположенные ко сну, слышались громкіе голоса, запѣванье пѣсни, а на верхнихъ нарахъ какъ бы хлопанье картъ съ возгласами. Унтеръ-офицера спали.