Утромъ въ обычный часъ, съ разсвѣтомъ дня, на гауптвахтѣ билась утренняя заря. Лѣниво пробуждались и поднимались крѣпко спавшіе, раздавались обычные крики унтеръ-офицеровъ "вставай, выходи!" Скоро всполошились всѣ и, одѣвшись, вышли на дворъ. Затѣмъ отворилась замкнутая крѣпкимъ замкомъ толстая калитка въ каменной стѣнѣ и вся толпа, принимаемая снаружи стоявшимъ уже вооруженнымъ конвоемъ, сопутствуемая унтеръ-офицерами, исчезла за стѣной. Калитка захлопнулась и, оставшись одинъ на дворѣ, я еще болѣе почувствовалъ лишеніе выхода изъ острога, единственно возможнаго съ прочими арестантами на работу, и я рѣшился какъ можно скорѣе заявить о моей просьбѣ посылать меня на работу. Былъ холодный зимній день, и я вошелъ вновь въ казарму. Но что я буду дѣлать безъ всякихъ занятій, въ пустой почти камерѣ,-- моя новая видоизмѣненная тюрьма и я почти одинъ въ ней безо всякаго дѣла!.. Все же моя здѣшняя келья цѣлая казарма и я только теперь одинъ, а часа черезъ два -- три я услышу не звонъ запиравшихъ меня ключей, а уже знакомое мнѣ тихое бряцанье цѣпей и за нимъ увижу шумной толпой входящихъ моихъ сожителей -- они разгонятъ мои мрачныя думы, развлекутъ и утѣшатъ меня! Я сажусь на нары, встаю, прохаживаюсь по среднему проходу и, все еще разсматривая мое новое жилище, подхожу къ мѣсту моего ночлега: имущества у меня никакого нѣтъ -- одна маленькая кожаная подушка въ изголовьѣ, надъ ней на полкѣ у задней стѣны большой кусокъ чернаго хлѣба и деревянная супная чашка; въ карманѣ былъ еще заношенный носовой платокъ, который я уже не разъ споласкивалъ подъ умывальникомъ холодной водой. Въ казарму входитъ арестантъ съ метлою и мететъ ею полъ и всѣ тюфяки. Я подхожу къ нему и спрашиваю: "Вы всегда одни метете, никто не смѣняетъ васъ?" Онъ отвѣчаетъ: -- Вотъ три дня я мету, а потомъ будетъ другой.-- Онъ продолжалъ мести и, казалось, не былъ расположенъ разговаривать. Я отошелъ отъ него. На томъ же мѣстѣ сидѣлъ, какъ и третьяго дня, знакомый мнѣ и отчасти читателю А. В. Дамскій. Онъ шилъ башмаки. Поздоровавшись съ нимъ, я подсѣлъ къ нему и вступилъ съ нимъ въ разговоръ:
-- Вы каждый день такъ усердно шьете?
"Нѣтъ,-- отвѣтилъ онъ,-- я кончу работу и продамъ ее на базарѣ, а потомъ пойду въ нарядъ, т.-е. со всѣми вмѣстѣ. Да иначе же и выйти отсюда нельзя, а сидѣть все согнувшись надъ этой работой тяжело".
-- Такъ вы для отдыха ходите на работу?
"Да, тамъ все же проходка, увидѣть людей, да и продать надо работу".
Поговоривъ съ нимъ, я подумалъ о Кельхинѣ и пошелъ провѣдать его въ отдѣленіе неспособныхъ. Кельхина засталъ я вставшимъ, но онъ имѣлъ видъ усталый. Онъ встрѣтилъ меня любезно, спросилъ какъ я ночевалъ эту ночь, каково мнѣ здѣсь съ непривычки. Я отвѣтилъ ему: "еслибъ я прибылъ въ острогъ прямо съ воли, я былъ бы Богъ знаетъ въ какомъ отчаяньи; но я уже содержался подъ слѣдствіемъ и судомъ въ одиночномъ заключеніи восемь мѣсяцевъ въ казематѣ, потому одно мое желаніе было выйти оттуда, но куда же? На свободу я не могъ думать выйти, даже не желалъ по отношенію къ моимъ прочимъ товарищамъ, такъ куда же я могъ выйти?... Тутъ мнѣ самое подходящее мѣсто среди вашихъ сожителей, да тутъ же и вы, къ моему утѣшенію!... Таковы были мои первые съ нимъ бесѣды.
XIV.
Проходили дни одинъ за другимъ въ полномъ бездѣліи и я все болѣе ощущалъ потребность выхода на работу съ прочими и собирался заявить о томъ какъ можно скорѣе. Унтеръ-офицеръ Керсанфовъ, которому я былъ порученъ, уходилъ каждый день съ арестантами и, по возвращеніи ихъ, я надѣялся его увидѣть и переговорить съ нимъ о желаніи моемъ выходить на работы, но, прежде чѣмъ я успѣлъ это сдѣлать, случилось происшествіе, поставившее меня къ нему въ непріязненныя отношенія. Я былъ въ ожиданіи вечерняго возвращенія съ работы арестантовъ и вотъ при закатѣ солнца послышался звонъ кандаловъ и затѣмъ нахлынула въ камеру голодная шумная толпа, тутъ были всѣ и мои немногіе знакомые и мои друзья турки. Окончивъ ужинъ, многіе прохаживались, я перешелъ съ мѣста моего ночлега въ компанію турокъ, которые меня все болѣе интересовали и привлекали. Они помѣщались на нарахъ, болѣе отдаленныхъ отъ средины казармы, ближе къ задней стѣнкѣ острога. Перейдя къ нимъ, я сѣлъ возлѣ нихъ и мы бесѣдовали; вдругъ набѣжалъ на насъ, какъ собака, унтеръ-офицеръ Керсанфовъ и напалъ на турокъ за ихъ разговоры по-турецки и мнѣ какъ бы приказывалъ уйти на свое мѣсто. Турки смотрѣли, пожимая плечами, переглядывались, смѣялись надъ нимъ, ругали его по-турецки, но онъ не унимался и меня хотѣлъ чуть не увести отъ нихъ, тогда я не вытерпѣлъ, вскочилъ и закричалъ: "Убирайся, ты, къ чорту!.. Глупецъ! Какой дуракъ тебя ко мнѣ приставилъ?.." Слова мои его очень смутили и обидѣли, онъ отошелъ и, ставъ поодаль, смотря на меня, проговорилъ: -- Вотъ какъ, и вы кричите на меня! Я доложу объ этомъ ротному.-- Тутъ и другіе арестанты стали на него кричать: "Ну, чего лѣзете? вы же видите, человѣкъ сидитъ тихо и разговариваетъ! И безъ васъ тошно здѣсь,-- уходите вонъ туда, -- къ себѣ на кровать,-- тутъ все благополучно"... Позднѣе всѣхъ возвратился въ казарму Биліо. Возвращаясь послѣ дневного труда, онъ всегда приносилъ городскія новости, сплетни и иногда газетныя извѣстія, и по приходѣ онъ былъ всегда окружаемъ многими. Приходя, онъ прежде всего привѣтствовалъ меня и часто жаловался на большой дневной трудъ. Въ этотъ разъ онъ мнѣ сообщилъ, что въ городѣ уже разнесся слухъ о моемъ прибытіи и вездѣ говорятъ и спрашиваютъ, что за сосланный, за что и что случилось въ Петербургѣ и всякій, не зная, объясняетъ по своему. Большая часть относится съ участіемъ. Затѣмъ приготовлена была вновь, въ большой деревянной чашѣ, тюря изъ кваса, хлѣба и лука и я былъ въ числѣ немногихъ приглашенныхъ. Между нами были и вышеупомянутые Глущенко и Менщиковъ, компанія была бодро настроенная болтали, смѣялись, разсказывали.
XV.
Проживъ недѣли двѣ подъ ошеломляющимъ вліяніемъ совсѣмъ новыхъ для меня впечатлѣній, я сталъ все болѣе подумывать о крайней надобности мнѣ разъяснить мою дальнѣйшую жизнь относительно самыхъ необходимыхъ нуждъ. Первое, что дало себя почувствовать это, что я былъ съ самаго моего пріѣзда все въ одномъ и томъ же бѣльѣ,-- не зная, какъ это будетъ далѣе, я счелъ нужнымъ переговорить съ ближайшимъ моимъ начальствомъ, помимо приставленнаго ко мнѣ глупаго надсмотрщика, прямо съ фельдфебелемъ, при приходѣ его. Онъ приходилъ два раза въ день -- утромъ и вечеромъ. Его всѣ именовали по имени и отчеству, и я поступилъ такъ же: объяснивъ ему, что я, по пріѣздѣ моемъ, хожу въ одномъ своемъ бѣльѣ, я просилъ его приказать дать мнѣ казенное чистое бѣлье, на что онъ отвѣтилъ мнѣ: