-- Ай, батюшки! воскликнула Настасья, всплеснувъ руками,-- оборони Богъ!
Она сразу перестала плакать и поблѣднѣла отъ испуга.
-- Вотъ видишь-ли, Настасья, какая ты дура, не въ обиду тебѣ будь сказано; по мертвомъ плачешь, а скажутъ, что можетъ быть живъ, ты пугаешься.
-- Дура я, барыня, и есть, извѣстно дура; гдѣ же мнѣ ума было набраться.
Прачка наша продолжала тосковать по мужѣ, писала въ деревню, хотѣла сама ѣхать туда, разыскивать пропавшаго, какъ вдругъ Прокопъ самъ объявился. Онъ оказался живъ, и не думалъ помирать, а сидѣлъ въ тюрьмѣ по обвиненію въ душегубствѣ. Къ несчастію, преступленіе было совершено въ окрестностяхъ Петербурга и преступники посажены въ петербургскую тюрьму предварительнаго заключенія.
Оттуда Прокопъ сталъ бомбардировать жену письмами со всевозможными просьбами и порученіями,-- то ему денегъ принеси, то чаю и сахару, табаку, гостинцевъ разныхъ, словомъ всего ему было нужно.
Съ перваго же письма она побѣжала въ тюрьму и принесла туда цѣлую кучу всякой всячины. Половину ей не позволили передать арестанту, но она все-таки оставила въ тюрьмѣ. Послѣ свиданія съ мужемъ, Настасья вернулась домой совсѣмъ растерянная.
-- Напраслина! объявила она намъ.-- Злые люди моего Прокопа сгубили.
-- Почемъ ты знаешь? сталъ я ее допрашивать.
-- Самъ сказалъ.