-- Извѣстно какая.
-- Домовой что-ли?
-- Надо-быть онъ и есть.
Мы пришли въ коридоръ, но тамъ было все тихо, и я съ улыбкою посмотрѣлъ на няню, думая, что ей во онѣ померещилось.
Вдругъ наверху, надъ самою головой, послышались шаги и глубокій вздохъ; мнѣ показалось даже, что кто-то плачетъ. Я быстро пошелъ къ концу коридора, упиравшагося въ лѣстницу на чердакъ, но няня схватила меня за полу халата.
Весь разговоръ, какъ предыдущій, такъ и послѣдующій происходилъ шепотомъ, причемъ старуха выражала явные признаки страха: крестилась, чуть не плакала и горячо убѣждала меня не ходить туда, т. е. на чердакъ, представлявшійся ей какимъ-то мѣстомъ ночнаго сборища нечистой силы; но я упорствовалъ. Тогда она стала просить позволенія разбудить Спиридона, кухоннаго мужика, изображавшаго единственную мужскую прислугу у насъ въ домѣ; но я ей сказалъ, что не нужно, и храбро пошелъ вверхъ по лѣстницѣ. Няня убѣжала въ ужасѣ: будить-ли Спиридона или самой спасаться, не знаю, только она исчезла и я остался одинъ.
Взобравшись наверхъ, я медленно подвигался впередъ, освѣщая свѣчой свой путь. Но тусклое пламя ея озаряло только весьма небольшое пространство, все остальное тонуло въ глубокихъ потемкахъ...
Вдругъ изъ нихъ выплыла женская фигура и съ плачемъ повалилась мнѣ въ ноги. Вглядываясь, я въ ней узналъ нашу прачку, женщину тихую и скромную, жившую у насъ уже около года. Полуодѣтая, съ растрепанными волосами, она дрожала да къ въ лихорадкѣ. Я поднялъ ее.
-- Настасья, спросилъ я ее,-- что ты тутъ дѣлаешь ночью, на чердакѣ?
Въ эту минуту изъ глубины донесся шорохъ и, направляясь туда, я разглядѣлъ въ самомъ углу чердака грязный изорванный тюфякъ, а на немъ какого-то мужчину, не менѣе грязнаго и оборваннаго. Онъ не всталъ при моемъ приближеніи, а только промычалъ что-то и выругался площадною бранью.