Получивъ такимъ образомъ цѣлый капиталъ въ руки, Марья Кузьминишна принялась съ азартомъ шить и кроить, торопясь употребить деньги на приданое, покуда онѣ не уплыли изъ рукъ на домашнія нужды. Она такъ увлеклась этой работой, что забыла нужды остальныхъ своихъ домочадцевъ, и Иванъ Ивановичъ остался въ одинъ прекрасный день на босу ногу,-- до того разлѣзлись и изорвались его носки,-- а бѣдный Ваничка носилъ три дня лопнувшіе сзади штанишки и съ плачемъ жаловался, что надъ нимъ смѣются на улицѣ мальчишки и не даютъ ему прохода. Но штанишки зашили, носки Ивана Ивановича заштопали, и общее удовольствіе снова водворилось въ семьѣ; только невѣста почему-то была не весела, и это замѣчали всѣ, въ особенности Марья Кузьминишна. Она допрашивала дочь, но не могла ничего отъ нея добиться; Софья старалась скрыть слою тоску, увѣряла всѣхъ, что она счастлива и довольна, и только по ночамъ давала волю своему горю и плавала, зарывшись въ подушки. Она тосковала все сильнѣе, по мѣрѣ того какъ время приближалось къ свадьбѣ, но о чемъ она тосковала?-- Неужели о прежнемъ своемъ кумирѣ; неужели она не поняла до сихъ поръ всю пустоту его и мишурный блескъ? Какъ жалка была его любовь, какъ ложны клятвы! Онъ не любилъ ея никогда, а только игралъ въ любовь; обманулъ и бросилъ дѣвушку, забылъ, можетъ быть, давно, а она все любила, простила все, и сейчасъ отдала бы отца и мать, жениха, сестру и братьевъ,-- всю жизнь свою и все будущее,-- за одинъ часъ прежней любви, за одинъ день минувшаго счастья.
-- Соня,-- спросила Марья Кузьминишна, подкравшись ночью къ ея кровати,-- о чемъ ты плачешь?
Но Софья, вмѣсто отвѣта, схватила ея руки и стала жадно цѣловать.
-- Мама, милая мама, еслибы ты знала, какъ мнѣ тяжело!
-- Да кто жъ тебя неволитъ, дитя мое, откажи ему.
-- О, нѣтъ, ни за что, я убью его; ты не знаешь, какъ онъ меня любитъ!
-- Знаю, но ты его не любишь.
-- Ничего, привыкну; онъ -- святой человѣкъ.
-- Такъ о чемъ же ты плачешь?
-- Не спрашивай меня, мама, мама... родная, не спрашивай, умоляю тебя.