-- Купечество-то?
-- Ну да, за портреты и за уроки?
-- Кой чортъ, много. До обморока торгуются, подлецы. Иной разъ, конечно, бываетъ копѣйка въ карманѣ; да какъ заплатишь долги, останется малость такая, что и беречь ужь какъ-то смѣшно. Въ одну недѣлю съ друзьями пропьешь, а тамъ опять мѣсяца три на кредитъ. Чайкомъ въ прикуску, да ломтикомъ чернаго хлѣба питаешься. Бумагу, краски, карандаши, все въ долгъ; ночуешь въ нетопленой комнатѣ, а днемъ въ классахъ или къ кому-нибудь изъ художниковъ погрѣться зайдешь...
-- Ну, а другихъ знакомыхъ, кромѣ художниковъ, у тебя много?
-- Да, есть. Съ актерами я большой пріятель, со швейками тоже.
-- А съ студентами ты знакомъ?
-- Нѣтъ. Есть тамъ, правда, нѣсколько человѣкъ, нашихъ старыхъ товарищей-гимназистовъ, да все это важно ужь слишкомъ стало съ тѣхъ поръ, какъ при шпагѣ; въ чиновники, въ бары глядитъ. А я, видишь, вонъ какъ одѣтъ. Вонъ, теръ-десіеномъ рукавъ замазанъ. Шинелишка, тоже, что зимой носишь, не слишкомъ казиста; купилъ на толкучкѣ подержанную за тридцать рублей... такъ вотъ, они ужь и знаться со мной не хотятъ. Идетъ, понимаешь ли, въ треуголкѣ, морскимъ офицеромъ такимъ глядитъ, да какъ встрѣтитъ тебя, тотчасъ глаза куда-нибудь въ сторону, приметъ такой разсѣянный видъ, точно и не замѣтилъ... А мнѣ-то что до него? Мнѣ на такихъ пріятелей наплевать!.. То-есть я это такъ говорю... я не хотѣлъ...
Матюшкинъ опять замялся.
-- Ты меня извини, Лукинъ, я совсѣмъ и забылъ, что ты самъ...
-- Ничего, братецъ, я ужь болѣе не студентъ, да если хочешь, то даже и не Лукинъ.