-- Хм! Левель... Фамилія мнѣ знакома. Капитанъ Левель... какого полка?
-- У нихъ нѣтъ полка, они служатъ по антиреліи.
Лукинъ повернулся и пошелъ прочь. Ждать было незачѣмъ; онъ узналъ все что нужно. Всю дорогу домой имя Левеля не выходило у него изъ мыслей. Онъ не солгалъ кучеру, утверждая, что имя ему знакомо. Въ звукѣ было дѣйствительно что-то знакомое, что-то такое, что онъ слыхалъ когда-то, давнымъ давно. Въ гимназіи можетъ-быть?.. Нѣтъ, кажется не въ гимназіи... скорѣе въ деревнѣ. Онъ началъ припоминать, и что-то неясное зашевелилось въ потемкамъ прошедшаго, гдѣ-то далеко, далеко, какая-то слабая радуга красокъ, безъ всякаго очертанія, какой-то хаосъ безсознательныхъ ощущеній... "Левель?.." твердилъ онъ себѣ, какъ проснувшійся человѣкъ, который усиливается припомнить свой сонъ... И вотъ, вслѣдъ за звуками этого слова, какъ вслѣдъ за таинственннымъ заклинаніемъ чернокнижника, начали выходить изъ хаоса, одинъ за другимъ, знакомые образы съ старыми, хорошо знакомыми очертаніями... Лѣто и зелень... тихій іюльскій вечеръ... смолистый запахъ деревьевъ... сосновая роща... рѣка... Вотъ, онъ сидитъ у берега съ удочкой, а возлѣ Андрей... Поплавокъ у него нырнулъ, и въ то же мгновеніе длинный конецъ удилища согнулся до самой воды... "Легонько, легонько! отдайте! не вдругъ! шепчетъ Андрей весь вспыхнувъ.-- Большущая рыбина!.. Крѣпче держите, крѣпче! утянетъ!.." Онъ выдался весь впередъ, пестрая спинка щуки мелькнула на мигъ изъ воды, рыба дала скачокъ, онъ съ дуру дернулъ въ противную сторону, и въ ту же минуту все кончилось. Хвостикъ оборванной лесы болтался на воздухѣ; онъ и Андрей смотрѣли другъ другу въ глаза, широко разинувъ рты; рыба ушла!-- Гдѣ это было? Позвольте... не слишкомъ далеко отъ Жгутова,-- гдѣ-то верстахъ въ двадцати, въ какомъ-то имѣніи на Двинѣ... Они отправились на рѣку изъ маленькой деревушки, за Рябовымъ озеромъ, которую звали... какъ бишь?.. Верехино, кажется -- да, точно, Верехино. Они его долго искали. Онъ помнитъ какъ вечеромъ, въ сумерки, когда она подъѣзжали къ Верехину лѣсомъ, попался имъ маленькій, старенькій мужичокъ, котораго онъ допрашивалъ и который сказалъ... А! вотъ оно гдѣ! Поймалъ наконецъ! У нихъ былъ въ уѣздѣ одинъ сосѣдъ Левель. Въ имѣніе этого Левеля они ѣздили удить, давнымъ-давно и всего раза два;-- но одинъ разъ онъ помнитъ; потому что въ тотъ разъ, у него сорвалась рыба первой величины, и онъ съ досады едва не плакалъ... Но что жь изъ того? Левель, еслибы даже и тотъ, или сынъ того самаго, все-таки съ нимъ не знакомъ; ни онъ, ни отецъ никогда его не видали, да еслибъ отецъ и видѣлъ, то что жь изъ того? Рѣшительно ничего,-- пустяки! все старое ни къ чему не ведемъ. Старое надо забыть, вымести, вычеркнуть, выскоблить, чтобъ оно не совалось куда не требуютъ.
Въ тотъ же день вечеромъ, онъ отправился на Васильевскій Островъ къ Матюшкину. Онъ долго его искалъ; наконецъ гдѣ-то, за Среднимъ Проспектомъ, на заднемъ дворѣ, ему указали грязную, темную лѣстницу, по которой онъ долженъ былъ ощупью идти вверхъ. На лѣстницѣ пропасть дверей. Разъ пять онъ звонилъ и стучался то въ ту, то въ другую, пока наконецъ въ какой-то кухнѣ, какая-то судомойка, сжалась надъ нимъ, не указала куда идти. Опять онъ попалъ на кухню.
-- Матюшкинъ, Борисъ Петровичъ, тутъ? спросилъ онъ у дѣвочки, отворившей двери.
-- Здѣсь, вотъ сюда идите, направо; вотъ я сейчасъ посвѣчу. Она повела его въ корридоръ, загроможденный шкапами; два раза, онъ чуть не разбилъ себѣ лобъ, спотыкаясь о разную дрянь. Наконецъ провожатая указала ему на какую-то дверь. "Вотъ здѣсь," сказала она. Лукинъ отворилъ и увидѣлъ густое облако дыма. Дымъ былъ табачный. Въ дыму мерцали двѣ сальныя свѣчки. При красномъ заревѣ ихъ, мелькало множество юныхъ, веселыхъ лицъ. Цѣлое общество, въ разныхъ позахъ, сидѣло, лежало, стояло вокругъ небольшаго стола, безъ скатерти, уставленнаго стаканами, мѣстами прожженнаго и страшно засыпаннаго табачною золой. На столѣ стоялъ кривоногій, пузатый маленькій самоваръ, весь закопченный и почернѣвшій отъ старости, У самовара сидѣлъ Матюшкинъ, въ рубахѣ, съ сигарой во рту. Передъ Матюшкинымъ откупоренная бутылка рому и штофъ съ очищеннымъ, только-что начатой. Возлѣ штофа, краюха ситнаго хлѣба и нѣсколько бѣлыхъ булокъ. Въ другомъ углу комнаты -- мольбертъ; на мольбертѣ ветхая папка; на папкѣ налѣпленъ рисунокъ: натурщикъ, въ мудреной позѣ, стоитъ растопыривъ до-нельзя свои мускулистыя ноги, и пальцемъ указываетъ куда-то.
-- Кого я вижу! воскликнулъ Матюшкинъ, вскочивъ.-- Григорій Алексѣичъ! Вотъ славно! Вотъ истинно одолжилъ! А у меня тутъ товарищи... вмѣстѣ изъ классовъ зашли... все славный народъ. Эй, господа! Честь и мѣсто... Мой другъ,-- мой истинный другъ и пріятель, Григорій Алексѣичъ Алексѣевъ; прошу любить да жаловать;-- еще въ гимназіи на одной скамейкѣ сидѣли. Григорій Алексѣичъ, садись, братъ; спасибо тебѣ, что пришелъ; садись сюда на диванъ; вотъ я сейчасъ тебѣ чаю налью.
Лукинъ сѣлъ, съ любопытствомъ осматриваясь кругомъ. Все притихло, когда онъ вошелъ. Художники, большая часть которыхъ, одѣтая довольно мизерно, сидѣла безъ сюртуковъ и безъ галстуковъ, дичились, застѣнчиво поглядывая на его щегольской сюртукъ. Онъ самъ не зналъ, въ какой кругъ попалъ, и что ему дѣлать тутъ съ этими господами. Но бойкій хозяинъ проворно вывелъ изъ затрудненія всѣхъ. Онъ началъ съ того, что выругалъ двухъ или трехъ за то что они мало рому пьютъ.
-- Григорій Алексѣичъ, рому?
-- Давай.